until the stars are all alight

Бортовой журнал космической станции «Марс» 28 августа 2134г., 14:05

      «На связи астронавт Зейн Малик из Международного Космического Центра, и это моя первая запись в бортовом журнале. Космический корабль Интегрити успешно состыковался с КСМ [1] как раз в тот момент, когда она проходила вблизи Деймоса, одной из марсовых лун. Вместе со мной на борту находятся члены экипажа Бен Уинстон и Энтони Риач. Цель нашей миссии — исследовать движение ближайших астероидов, окружающих Проксиму Центавра, а также протестировать эффективность системы орошения гороховины в условиях микрогравитации. Я буду пытаться делать записи так часто, насколько это возможно»

Бортовой журнал космической станции «Марс» 29 августа 2134г., 09:56

      «Это астронавт Малик. Астронавт Риач начал налаживать новую оросительную систему. Ввиду некорректного перемещения контейнеров, случилась небольшая протечка, которая вскоре была устранена с помощью клейкой ленты. Рассада горошка была успешно высажена в соответствующем отсеке. Мне очень интересно посмотреть, в каком направлении они будут расти. Энт считает, что они будут просто подниматься вверх от почвы. Представьте, что будет, если они, наоборот, втянутся обратно. Было бы очень круто. В общем, эм, проверки проходят в соответствии с планом, а наблюдательный телескоп уже настроен на нужный сектор. До скорого»

Бортовой журнал космической станции «Марс» 30 августа 2134г., 17:38

      «Астронавт Бен Уинстон на связи. Астронавт Малик в данный момент находится на верхней наблюдательной палубе: следит за астронавтом Риачем, который сейчас снаружи. У нас были какие-то проблемы с гидравликой наружной двери, но мы починили замок, так что теперь никаких инцидентов возникнуть не должно. Риач как раз сейчас проверяет ее. Знаете, Марс прекрасен. Жду не дождусь, чтобы сделать хотя бы несколько фотографий»

Бортовой журнал космической станции «Марс» 3 сентября 2134г., 11:54

      Зейн потянулся к панели управления и щелкнул выключателем. Больше всего он любил находиться здесь, на центральном посту управления космической станцией. Энт все время издевался над ним, потому что даже бортпаек свой он приносил сюда. Зейн тешил себя тем, что будет смеяться последним, когда получит повышение из-за того, что работал сверх меры, пока кто-то прохлаждался. Кроме того, пост управления — это не только работа. Зейн не собирался никому говорить, что перепрограммировал интерактивную голосовую систему [2] так, чтобы она пудрила парням мозги. Осталось только выбрать подходящий момент.       — Вижу, у тебя все хорошо, — произнес Зейн, приблизившись к интеркому, — Энт, как вид?       — Лучше, чем ты думаешь, — ответил Риач. Зейн перевел взгляд на монитор, наблюдая за тем, как его друг возится с телескопом за пределами станции. — Можешь прислать сюда Бена? Хочу, чтобы он забрал кое-что из оборудования. Я почти закончил.       Зейн развернулся в кресле и кивнул в сторону двери:       — Поможешь? — он взглянул на Бена: тот пристально наблюдал за изображениями на мониторах из угла комнаты.       — А ты почему не можешь?       — Работаю, — победно улыбнулся Зейн, картинно пожимая плечами.       Бен похлопал его по плечу, прежде чем выскользнуть в коридор.       — Присматривай тут за всем, ладно, Малик?       Зейн ухмыльнулся и показал средний палец еще не успевшему уйти Уинстону.       — У меня все под контролем! И, кстати, ты должен и сам прекрасно понимать, что без меня вы бы уже разнесли эту станцию в пух и прах. Именно благодаря мне у вас все еще есть работа!       Бен фыркнул, не сдержав улыбки, и вышел.       Зейн снова развернулся к мониторам, наблюдая за тем, как Уинстон передвигается по станции по направлению к верхней наблюдательной палубе. На соседнем экране Энт, поочередно хватаясь за внешние поручни для перемещения, приближался к входному люку.       — Парни, — вдруг произнес Бен, — как думаете, я лучший фотограф в МКЦ?       — Мечтай! — ответил Зейн, на что получил поток брани от Уинстона. — Может, лучший фотограф в британском отделении, да и тут можно поспорить.       — Вот-вот, — подтвердил Энт. Было слышно, как он возится с фалом [3]. — Черт, я, похоже, запутался.       — Риач, ты просто нечто, — фыркнул Зейн.       — На себя посмотри, Малик, — отреагировал Бен.       — А что я? — возмутился Зейн, откидываясь в кресле. Он схватил пролетающий мимо карандаш и начал вертеть его в пальцах. Через несколько оборотов карандаш выскользнул и полетел Зейну прямо в нос. Малик дернулся и отпихнул его в сторону, невольно оглядываясь по сторонам, чтобы удостовериться, что никто этого не заметил.       — Внешний вид, харизма — все при тебе! А еще ты тот самый хитрожопый пилот, что сидит на центральном посту, пока товарищи делают всю грязную работу. Почему бы тебе не притащиться ко мне в отсек? Я покажу тебе, чем должен заниматься настоящий астронавт.       — Спешу тебе напомнить, — высокопарно начал Зейн, — что я занимаюсь тут самой важной работой — слежу за вами!       — Какая скромность! — с умилением произнес Бен.       — Не то слово! — поддакнул Энт. — Клянусь, я…       Неожиданно станцию затрясло. Звуки сразу трех тревожных сигналов пронзили тишину отсека. Интерком зашумел помехами, и через мгновение раздался громкий треск. Космическая станция дернулась и неестественно завертелась. Зейн бросился к приборной панели, сдерживая рвущееся наружу, бешено колотящееся сердце.       — Энт! Бен! Что, блять, происходит?!       — Обнаружена критическая разгерметизация отсека, — невозмутимо проинформировал Зейна женский голос.       — Что это значит? — пробормотал Зейн. Сирена завыла еще громче. Малик стал судорожно нажимать на кнопки, заново включая все мониторы. Он просматривал камеры, с трудом пытаясь найти ту, что снимала происходящее на верхней наблюдательной палубе. Наконец, нужное изображение появилось на экране.

Отсек был пуст.

      Все, что не было приделано или зафиксировано, испарилось. В том числе и Бен.       — Нет, — пробормотал Зейн, — нет, нет, нет.       Трясущейся рукой он включил камеру внешнего наблюдения. Первое, что он увидел — обломки и детали их оборудования, в разные стороны разлетающиеся от станции. И широко распахнутый люк верхней наблюдательной палубы.       — Энт, Энт, ты слышишь меня? — в панике закричал Зейн.

Бен не надел костюм. Бена утянуло в открытый космос.

      — Энт? — с надеждой повторил в микрофон Зейн. Энт был в костюме, так что он должен был, должен…       — Зейн, ты там? — тихо донеслось из интеркома.       Зейн дернулся и нажал кнопку:       — Энт, я здесь. Твой костюм поврежден? Ты в безопасности? Болит что-нибудь?       — На удивление, нет, — голос Риача был тихим и слабым. — Бен?       — На нем не было костюма, — выдавил Зейн. Вряд ли у него получилось бы произнести что-то другое.       — Бедняга, — пробормотал Энт. Он с шумом втянул воздух, а затем тихо всхлипнул. — Зи?       — Я здесь.       — Я умру, да?       Зейн со всей силы сжал край стола, словно якорем привязывая себя к пульту управления. Собираясь с силами, чтобы сказать то, что должен был.       — Ты отрезан от станции. Мне никак до тебя не добраться. Прости меня, Энт, прости, мне так жаль.       Линия затрещала помехами, через которые пробивались всхлипы Энтони. Зейн, склонив голову, слушал, как тихий, полный отчаяния плач разносится по коридорам и отсекам космической станции. Он с сожалением уставился на приборную панель: столько чертовых кнопок, и ни одна не может спасти его друга.       — Зейн, можешь, пожалуйста… Просто побыть со мной?       — Конечно, дружище. Я буду здесь, клянусь.       — Хорошо, — пробормотал Энт. — Здорово.       — Что ты видишь?       — Наверное, Землю, — помолчав какое-то время, ответил Энт. На этот раз его голос был полон надежды. — Да, вон она. Такая чертовски холодная и надменная, но прекрасная. Какая же она прекрасная, да?       — Точно, — отозвался Зейн. По его щекам катились слезы. — Ты видишь Англию?       — Хотелось бы, — вздохнул Ант. — Спорю, сейчас там садится солнце. Наверное, фонари уже зажглись, — он всхлипнул, и от этого звука у Зейна защемило сердце.       — Должно быть, пришло время ужинать, и твоя мама позвала мою в гости. А на улице, скорее всего, облачно, но тепло.       — Тут так красиво. Это самый прекрасный вид в моей жизни, — трепет в голосе друга заставил сердце Зейна скакать еще быстрее. — Как думаешь, кто-нибудь сейчас смотрит на нас снизу? Из дома?       — Я уверен, что Дани смотрит, — предположил Зейн, — и твоя мама, и моя. И жена Бена. Они все видят тебя.       — А ты?       — Да, — соврал Зейн. — Да, Энт, я смотрю за тобой.

Он не мог. Боже, еще рано. Он не мог наблюдать за тем, как его лучший друг умирает.

      — Хорошо.       Энтони замолчал, но Зейн слышал его тяжелые прерывистые вздохи и резкие выдохи.       — Ты там? — наконец спросил Зейн, чтобы вновь услышать голос друга.       — Ага, — и потом: — Зи, мне страшно.       — Мне тоже.       И только тогда Зейн заставил себя взглянуть в иллюминатор. Он видел Марс: громадный, красно-белый и прекрасный. Он видел космический мусор [4], отражающий свет, словно россыпи бриллиантов. Он всматривался, стараясь среди этих обломков найти человека. Найти и стать свидетелем последних минут его жизни — это все, что мог сделать астронавт Зейн Малик для своего лучшего друга.       — Эй, Зейн, — тяжело дыша, произнес Энт. Малик с ужасом понял, что воздух в его кислородном баллоне подходит к концу. Не так быстро! Слишком быстро, черт возьми! Он же не мог израсходовать весь кислород так быстро…       — Да, Энт? — ответил Зейн, пытаясь совладать со рвущимися наружу всхлипами. Он наконец-то нашел его — крошечный силуэт на фоне рябой черноты галактики. Зейн вряд ли бы заметил его, если бы не поблескивающая белизна костюма.

— Спой мне.

      Зейн не смог сдержать полного боли вздоха:       — Какую песню ты хочешь услышать?       — Какую-нибудь дурацкую. Или спокойную. Да что угодно.       Зейн кивнул и сглотнул, стараясь прогнать ком, застрявший в горле.

А потом запел.

      Он выбрал нежную балладу, старую-добрую колыбельную, которую пела ему в детстве мама. Он был уверен, что Энт ее тоже знает. Время будто остановилось: во всей вселенной остались лишь они вдвоем, связанные радиосигналом.       Он притворялся, что не слышит, как Энт задыхается и с трудом выдавливает из себя слова песни, потому что он должен дать другу уйти достойно, черт побери. Его голос то и дело срывался, но он продолжал петь.

Зейн продолжал петь даже тогда, когда звуки удушья растворились в радиомолчании.