You were always on my mind

Дазай просыпается, лениво открывает глаза, когда мягкий солнечный луч касается его лица. Осаму потягивается, лениво перекатывается набок, надеясь уткнуться в рыжую макушку, но не находит рядом с собой никого. Сон как рукой снимает — детектив всё ещё переживает, что Чуя передумает, исчезнет из его жизни, вот так вот однажды утром соберет свои вещи, вернется в пропахшую сигаретным дымом квартиру, сменит номер и потом только когда-нибудь бросит надменно-холодное — «прости, но единственным, кто любил, был ты». Дазая трясет, он уже думает бежать куда-то, что-то срочно делать, и только потом, бросив на тумбочку взгляд, замечает шляпу и портупею, а затем слышит с кухни сдавленную ругань. Чуя и правда оказывается на кухне, потирает ушибленный локоть и следит цепким взглядом за туркой на конфорке. Осаму замирает на пару секунд, Накахара лениво кивает ему головой, приветствуя и вновь разворачивается спиной — разметавшиеся по плечам и лопаткам рыжие волнистые волосы, полупрозрачная рубашка, не скрывающая ни острых плеч, ни выпирающих ключиц, ни плоского живота, белые в тон боксеры и — всё. Детектив мысленно чертыхается, потому что такой Чуя — домашний, естественный и расслабленный, — действительно зрелище завораживающее. — Эта рубашка… Дазай хмурится, потому что, чёрт побери, какой бы красивой она не была — она не самого Чуи и не самого Осаму. На Накахаре рубашка болтается свободно, словно лёгкое платье, больше на два-три размера, и Дазай честно не знает, откуда у рыжего эта вещь. Встречаются они почти полгода, и ни разу, ни разу, за это время детектив не видел её. — М-м? Чуя переводит растерянный взгляд на Осаму, почему-то заливается румянцем и вновь отворачивается, выключая газ. Тихо шипит кофе, когда рыжий наливает его в две кружки, Дазай соображает всё ещё немного сонно и заторможенно, но успевает зажать мафиози у тумбочки, с хлопком поставив ладони на деревянную поверхность по обе стороны бёдер Накахары. — Чья эта рубашка, Чуя? Рыжий аккуратно отставляет в раковину турку, ловко разворачивается и теперь смотрит хмуро на Дазая, упираясь ладонями в забинтованную, — черт бы побрал эти твои бинты, придурок! — грудь. Пару секунд напряженного молчания, прежде чем Накахара сначала улыбается, а затем и вовсе хохочет, прижимаясь лбом к плечу Осаму и вздрагивая худощавыми плечами. Дазай молча терпит, только вжимает в тумбочку бёдра Чуи сильнее, заставляя того вздрогнуть и сдавленно застонать. — Ты неисправим. — Накахара улыбается, когда говорит, но всё так же пытается оттолкнуть. — Это твоя рубашка, Осаму. — Чуя вздыхает поглубже и говорит совсем тихо. — Это, чёрт побери, единственная вещь, которая осталась у меня после твоего ухода из Мафии. Думал сделать тебе сюрприз, и… И Дазай стискивает его в объятиях крепко, утыкается носом в рыжую макушку и улыбается так широко, что болят скулы. Его Чуя, только его Чуя. Осаму очень хочется спросить — неужели рыж любит его ещё с того времени, неужели рыж настолько терпелив, что смог дождаться, неужели рыж настолько добр, что простил своё сердце вдребезги? Накахара обнимает в ответ несколько неуверенно, и Дазай понимает, что да, да, да, он любит, ждёт и прощает. — Прости, что я в тебе сомневался. Чуя смеётся, кусает в шутку за мочку уха, привстав на носочки и смешно фыркает куда-то в плечо, совершенно по-кошачьи потеревшись носом о ключицу, прикрытую синеватой тканью. — Ты придурок, Дазай. Одолжишь ещё и эту рубашку?.. (И затем Чуя шепчет ему на ухо: «я согласен тебя раздеть». Кофе потом приходится варить заново).