You were always on my mind

— Позволь мне их снять. Чуя смотрит открыто, испытующе — щурит голубые свои глаза, держит спину ровно, дышит глубоко и спокойно, полностью повернувшись лицом к Дазаю. Детектив замирает прямо на месте, неловко комкает в руке упавшее с мокрых волос полотенце, впервые отводит взгляд и молчит. Чуя просит невозможного. — Не думаю, что тебе понравится то, что скрыто под ними. Осаму кривит губы в едкой ухмылке, расслабляется весь, но мысленно всё ещё соображает почти что судорожно — Накахара явно готовился к долгому разговору, раз решился задать такой волнующий вопрос. Дазая это и напрягает, и радует одновременно — он путается в собственных этих чувствах, и единственное, что его удерживает от короткого «да» — совершенно не хочется показывать Чуе забытый ужас. Совершенно не хочется напоминать об этом себе. — Я всё равно хочу. Знаешь, Дазай, — Накахара на секунду замолкает, прикусывает губу, но вскидывает твёрдый и уверенный взгляд, в полутьме цепляя им взгляд Осаму. — Пора снять их. Навсегда. Детектив вздрагивает. Полотенце падает из рук на холодный паркет, Дазай только в немом изумлении делает шаг назад, к двери, словно хочет бежать — но, натыкаясь взглядом на хмуро сдвинутые к переносице брови, замирает и не смеет сдвинуться с места. Стоит признать — в этот раз он всё-таки проиграл. — Хорошо. — и улыбается немного криво, немного натянуто. — Не убей ненароком. Полотенце отправляется на стул, а Дазай шагает вперёд, к кровати широко и быстро — в душе надеется, что Чуя сейчас засмеётся и скажет, что это всё шутка. Но Чуя только двигается ближе к подушкам, приглашающим жестом хлопает ладонью по месту рядом и улыбается с облегчением и словно бы даже счастливо. Сердце Осаму пропускает удар. Он протягивает сначала левую руку — и Накахара пробегается по ней, от локтя и до кистей, тонкими пальцами, лаская, проводит по ладони и только затем цепляет краешком ногтя застёжку на бинте, тянет на себя. Бинт — белая змея, извивающаяся, перетянувшая туго вены, сдавившая в тугом своём кольце каждую косточку на руке. Чуя не рвёт его, не дёргает резко, плавно и методично разматывает с руки, роняет на пол и, неожиданно наклонившись, целует первый шрам у запястья. Скользит по второму языком, ведёт мягко пальцем, стирая мокрую дорожку, целует и целует, с интересом вскидывает взгляд — Дазай дрожит, не смея пошевелиться, только смотрит внимательно и неожиданно смущается. — Не так плохо, как я думал. — Невозмутимо констатирует рыжий, большим пальцем нажимая на самый кончик шрама у сгиба локтя. — Я правда рад. Дазай протягивает правую руку — так же молча. Чуя разматывает медленно, любуется каждым шрамом, пробует их и пальцами, и языком — Осаму прикусывает губу, чтобы не застонать, не отдёрнуть в панике руку, не проехаться ладонью по бледной щеке напарника. Накахаре и вовсе не страшно, не боязно причинить боль, он словно бы для себя больше это делает — убеждается, что никаких больше суицидов, что спокойно теперь можно будет прижиматься макушкой к тёплой ладони, что в объятиях теперь будет не холод белых бинтов, а теплого живого человека. — Чуя… — Голос у Осаму срывается под конец фразы, немного осипший от едва ощутимого возбуждения. — Хватит, Чуя. Дазай тянет его легко за рыжие волосы, и Накахара послушно отстраняется — только тянется за поцелуем, и глаза у него горят-пылают дьявольским синим пламенем. Диким котом он ластится ближе, трётся подбородком о плечо, поддевает зубами уже кромку бинта на шее — Осаму на минуту кажется, что бинт затянется удавкой, но слой за слоем он пропадает, а Чуя уже припадает мягкими губами к чувствительной коже, языком обводит контур каждого шрама, легонько прикусывает кожу и ласкает прохладными пальцами, скользя подушечками до лопаток. — Спасибо. — Накахара ещё раз целует бьющуюся истошно жилку. — Спасибо, Дазай. Осаму закрывает глаза, молча тянет Чую к себе и думает:

как же это чертовски приятно — снять эти бинты навсегда.