You were always on my mind

Иногда Чуя с Дазаем могут не видеть друг друга неделями — рыжий пропадает на работе, загруженный бумажной волокитой, а Осаму, при всём своём желании, не может вот так просто заявиться к господину Мори и потребовать выдать ему Чую. Это будет как минимум странно, как максимум — Дазая убьют. Именно поэтому он обивает углы общей квартиры, пьет по вечерам кофе с любимым зефиром Накахары и терпеливо ждёт, словно девица, вглядываясь в темноту за окном. В такие моменты Дазай становится неожиданно полезен — он пишет отчёты в Агентстве, учит Ацуши правильно обращаться с огнестрельным оружием («это всегда может пригодиться», — как бы подтверждает Куникида), и даже не пытается в который раз повеситься-утопиться. В такие моменты Дазай мало говорит к концу уже первой недели, хмурит брови и просматривает каждый вечер новости Йокогамы — даже самые мелкие, незначительные. Иногда ему действительно страшно увидеть там что-то про Чую, случайно на фотографии погибших заметить разметавшиеся рыжие волосы и получить от Мафии приглашение прийти на похороны. Осаму плохо спит, видит кошмары и глотает снотворное по прямому его назначению — чтобы заснуть. Все страхи растворяются, когда уставший и выжатый, как лимон, Чуя вваливается почти ночью в квартиру и сразу же, первым делом — обнимает, крепко прижавшись. Дазай задается вопросом — это рыж его успокаивает, или всё же пытается прийти в себя? Гладит по волосам, спине, пробегается пальцами по выпирающим рёбрам и с недовольством цыкает языком — Накахара опять похудел. Осаму вздыхает и первым делом ведёт Чую на кухню — туда, где терпеливо его дожидается ещё тёплый ужин. Мафиози благодарно кивает, держит Дазая за руку, пока ест, и старается не уснуть. Осаму хихикает пару раз, мотает головой, когда Чуя просит кофе, и ставит вместо него перед рыжим зелёный чай, протягивает целую плитку шоколада. — Знаешь, Дазай, — Накахара балансирует на грани между сном и реальностью, и детектив знает — всё, что он скажет сейчас, будет искренним и не припудренным совсем незаметной ложью. — Я так чертовски рад, да, так рад, что ты, придурок, свалил из Мафии. Осаму замирает ошарашенно, хлопает глазами всего пару секунд и улыбается нежно, переплетая пальцы с пальцами Чуи. Завтра Накахара не вспомнит и слова из того, что скажет сегодня, а выговориться ему нужно дать — Дазай едва заметно кивает, оглаживает белый, маленький шрам на большом пальце и молча просит — ну, продолжай, Чуя. Чуя продолжает. — Знаешь, все эти слова про цветок, растущий во тьме — откровенный бред. — Накахара выглядит пьяным вхлам, но Дазай знает — он просто чертовски устал, заебался, и теперь ему нужно высказать то, что скопилось за это время, то, над чем он наверняка думал в свободную минуту или когда в очередной раз затягивался сигаретой. — Каждому, чёрт побери, человеку открыт путь к свету. И, блять, Дазай, я никогда не думал, что скажу это, но не сворачивай с этой ебаной дороги к своему свету. Чуя улыбается — почти вымученно щерится, роняет голову на лежащую на столе руку, сопит. Осаму вздрагивает, поднимается со своего стула и, легко просунув руку Чуе под поясницу, поднимает рыжего на руки. Накахара жилистый — едва заметно напрягается, но, уткнувшись носом в ворот рубашки, сразу же расслабляется, и дыхание его выравнивается. Дазай иногда, правда, удивляется Чуе — доверять ему настолько сможет не каждый. Впрочем, и любить его настолько тоже сможет не каждый. Осаму опускает рыжего на кровать бережно, укрывает заботливо одеялом и целует в висок — Чуя улыбается сквозь сон, явно довольный тем, что смог, наконец, добраться до кровати. Дазай садится рядом, задумчиво смотрит на мафиози. В такие моменты Осаму убеждается, что умеет принимать правильные решения. Правильным было уйти из мафии. Правильным было сказать «я люблю тебя» Накахаре Чуе. Потому что этот самый Накахара Чуя стал светом. И Дазай совершенно не собирался сворачивать с намеченной к нему дороги.