You were always on my mind

Дазай обычно уходит сразу же. Натягивает спешно штаны, застёгивает пуговицы рубашки и, не обращая внимания на волчий взгляд, быстро и мимолетно целует в щеку, ссылаясь на дела и извиняясь. Так, словно бы это действительно было нужно. Так, словно бы Чуе нужны были оправдания. Так, словно бы они действительно были парой. И когда Осаму, устало завалившись на кровать, притягивает его ближе и лохматит рыжие волосы, Накахара не знает совершенно как себя нужно вести. Но лежать, слушая чужое сердцебиение и ощущая человеческое тепло рядом, оказывается непозволительно умиротворяюще. Чуя чувствует себя до невозможного и неправильного счастливым. Дазай лениво, полусонно проводит рукой по волосам, горячо выдыхает в макушку. Накахара не мог пошевелиться — страх, что всё окажется сном, почему-то засел под рёбрами, заставил сердце сжаться до боли. Вдохнуть нормально не получалось, выдохнуть — тоже, и Чуя отчаянно жался ближе к Осаму, боясь, что стоит пошевелиться — и он исчезнет. — Дазай. — Собственный голос кажется хриплым, надломленным, нервным. Пальцы на секунду замирают, но затем Чуя чувствует, как его притягивают ближе, обнимая теснее, а Осаму тянет глубокое и тягучее «м-м-м?». — Ты не уйдёшь сегодня? Накахара отлично знает — нельзя спрашивать такое. Они друг другу ничем не обязаны, ни одним словом — они все так и остались невысказанными, горчащими больно на самом кончике языка, выгравированными где-то глубоко в сердце, под рёбрами и внутри, и, сказать честно — везде. Чуя состоял из невысказанных слов, и все они ютились под кожей, разъедая изнутри. Дазай носил свои под бинтами и ему, наверное, тоже было больно. — Если ты хочешь, могу уйти. У Осаму голос внезапно срывается от волнения, и Чуя, прислушиваясь к чужому сердцебиению, совсем немного оказывается окончательно сбит с толку. Сердце Дазая колотится крупно, быстро и резко, так, словно и правда боится, что Накахара прогонит. Но разве он может? — Оставайся. — Тихо шепчет в ответ Чуя. — Пожалуйста, оставайся. Осаму целует его в макушку, зарывается носом в рыжие волосы и выдыхает сдавленное, счастливое «спасибо». Невысказанные слова остаются невысказанными, но каждый знает — его услышали.