You were always on my mind

Чуя стоит на пороге и его сердце колотится сумасшедше, в неровном ритме. Такое уже было когда-то. Чуть приоткрытая дверь, он, замерший, вжавшийся в дверной косяк, силящийся отвести взгляд, уйти, чувствующий, что нельзя-нельзя-нельзя ему это видеть. Такого Дазая — с распотрошенными бинтами, в ванне, до верху наполненной водой и лезвием в руке. С его методично-холодными движениями, спокойными и расчетливыми; лезвием, входящим в кожу легко; кровью, стекающей по запястью и ниже, ниже. Слабого, беспомощного Дазая, отчаявшегося и нежелающего жить. Несчастного. Только тогда Чуе было хорошо, если восемнадцать, тогда он был и сам глуп и нуждался в поддержке. Тогда бы он ничего не смог сделать, а сейчас, взрослый, поумневший, определившийся кто он такой и чего хочет от жизни, Чуя не мог оставить этого так. Не хотел. В его силах было помочь Дазаю — и он не видел ни одной причины этого не делать. Накахара вдохнул воздух поглубже, толкнул дверь. Чувство дежавю ушло бесследно — тогда он не решился, а сейчас смотрел прямо в пустые, поддёрнутые вязкой мутью глаза Осаму. Он не улыбался, просто молчал, и с рук его в воду равномерно капала кровь — единственный звук в наступившей тишине, набатом раздающийся где-то там, под висками, болезненно и громко. Чуя сделал шаг, второй, уже не боясь запачкать ни дорогую одежду, ни шляпу, ни ботинки. Он скинул плащ на стоящую тут же стиральную машинку, медленно опустился на корточки так, чтобы оказаться на одном уровне с Дазаем. — Послушай… — Голос, непривычно хриплый после долгого молчания, резанул по ушам. Осаму вздрогнул, но не отвернулся, по-прежнему молча наблюдая за бывшим напарником. — Я ведь знаю, что ты тоже устал от этого. Знаешь, ничего не случится, если однажды Дазай Осаму перестанет искать даму для двойного самоубийства, ходить завёрнутый в бинты и резать вены по вторникам и пятницам. И Чуя протянул руку, потрепал его по голове скорее автоматически, но Осаму не отстранился, прикрыл глаза только, закусил губу. Накахара провёл по каштановым волосам ещё раз, затем мягко потянул за край лезвия и Дазай послушно отпустил, сощурился. Глаза его, до этого едва ли не полностью чёрные, немного потеплели. — Дазай, то, что ты чувствуешь…это нормально. Просто, ну, — Чуя замялся, не зная, что сказать. — Ты не один в этом чёртовом мире. Потому что даже здесь и сейчас ты не один. Ты нужен этому миру. Мир нужен тебе, Осаму. Он любит тебя и ты, — слышишь? — пожалуйста, полюби, наконец, его. И Дазай, весь собравшийся, натянутый, как струна, внезапно расслабился, легко улыбнулся, уткнувшись в плечо Чуи. Накахара провёл по волосам, прижал его ближе, позволяя Осаму вцепиться пальцами в уже промокшую рубашку на предплечьях, сжать пальцы до синяков, лишь бы только ему стало легче. — Ну же, вода холодная. Ты простудишься. Дазай? Осаму слабо кивнул, отстранился, низко опустив голову и Чуя отвернулся тактично, чтобы взять висящее махровое полотенце. Он сам обтёр, бережно и аккуратно, его тело, завернул в свой так удачно подвернувшийся плащ и Дазай рассмеялся. Словно сам посветлел, когда поднял взгляд шоколадных глаз на Накахару, обжег благодарностью и, коротко прижавшись к чужим губам, первым вышел из ванной. Чуя улыбнулся, вздохнул облегчённо. У него, в конце концов, всё-таки получилось помочь.