Птица с Фэрмаунт-авеню

Когда женщина появляется в твоей жизни… Твоя женщина, это всегда очень ярко. Это всегда озаряет, встряхивает всю твою систему ценностей. И, несомненно, ты слабеешь. © Р. Коробенков «Прыгун»

Это случилось поздним вечером, восьмого сентября. Она сидела в мягком кресле в огромном особняке, по привычке элегантно скрестив ноги в лодыжках. Позже она вспомнит этот момент, как отправную точку обратного отсчёта — с той самой секунды, как она услышала эту оглушительную новость, её жизнь, давно раскуроченная ею же самой, возродилась из пепла, сияя алым пламенем. В тишине просторного холла раздался звонок телефона. Она вздрогнула всем телом, выронив из рук пилку для ногтей, и торопливо вскочила, запахнув на груди шёлковый халат. Нахмурилась, стремительным шагом преодолевая расстояние до трубки: в этом доме было непринято беспокоить людей телефонными звонками позже десяти вечера. Остановившись возле журнального столика, она на мгновение зависла над разрывающейся трубкой телефона. Возможно, что-то почувствовала уже тогда, просто не обратила на это внимания. Или, возможно, она просто слишком устала сегодняшним вечером, чтобы переживать непонятно из-за чего. — Да, — наконец, выдохнула она в трубку, крепко прижимая её к уху. — Вечера, — выдохнул тусклый девичий голос на том конце. — Могу я поговорить с Мадам Миллс? И именно в этот момент; именно в эту чёртову секунду она поняла, что мышеловка захлопнулась. Мир перевернулся с ног на голову, и сердце забилось настолько часто, что грудную клетку сдавило тупым спазмом. Она рвано выдохнула, пытаясь набрать в грудь больше воздуха, прикрыла глаза, стараясь вернуть самообладание, затем небрежным жестом заправила за ухо длинную чёлку, впиваясь пальцами в волосы. Больше всего на свете она мечтала положить трубку, чтобы неизвестная девушка на том конце провода услышала короткие гудки. Больше всего на свете ей хотелось закрыть глаза и пожелать, чтобы этого телефонного звонка никогда не было. Реджина Миллс, рядовой клерк городской мэрии Сторибрука, штат Мэн, задрожала всем телом, в один короткий миг едва не выронив трубку телефона. Причиной подобного волнения было то, что её много лет никто не называл подобным именем. Чаще всего она слышала «мисс Миллс», чуть реже — «Реджина». Это же прозвище, нелепая кличка из той, другой жизни, была подобна глотку азота. — Я слушаю, — нервно прохрипела она, изо всех сил борясь с желанием бросить трубку. — Мадам?.. — её бывшее имя раздалось в трубке с тем самым придыханием восхищения — она уже и забыла, с каким трепетом можно было к ней обращаться. — Мадам Миллс, Боже, это и вправду Вы?.. — девичий голос слегка прервался, видимо, девушка отвернулась от динамика, и Реджина даже успела позлорадствовать о том, что не она одна была взбудоражена странным разговором по телефону с неизвестной. — Дорогой! — резко крикнула говорящая. — Дорогой, я дозвонилась!.. Пресвятой купол, я дозвонилась!.. Речь в трубке прервалась, на том конце раздалось шуршание, помехи, и Реджина нахмурилась, пытаясь услышать хоть что-то. Из динамика фоном звучала какая-то телевизионная передача, детские голоса, ропот звонящей девушки и… И, наконец, всё смолкло. А секундой позже в трубке проклокотал тот самый голос, который она знала с детства. Она никогда не перепутала бы его, даже если бы лишилась памяти. Именно этот голос был рядом с ней всегда; он пережил с ней все взлёты и падения нелёгкого восхождения на пьедестал профессиональной дрессировщицы бенгальских тигров, он был внутри неё, въелся в подкорку, словно магнитофонная запись. — Ну, здравствуй, моя девочка. Она рвано вздохнула, больно закусив тыльную сторону ладони, и её ресницы задрожали, как будто бы она собиралась заплакать. Но слёз не было. Было только странное безудержное возбуждение, которое поднялось откуда-то снизу, запенилось в горле, обожгло. — Роберт!.. — рвано всхлипнула она в трубку. — Роб… Они молчали почти минуту, и Реджина улавливала на том конце провода его гулкое дыхание вперемешку с затихающими звуками телевизора. Её всю трясло, колотило, будто в лихорадке, и она не понимала, как при таком изобилии чувств до сих пор остаётся в сознании. Всему виной, вероятно, был образ её жизни: она слишком привыкла быть циничной и непреступной от начала и до конца — только так можно было выжить после всего, что произошло с ней за последнюю четверть её жизни. — Как ты, девочка? Она рвано всхлипнула: подобным именем её тоже давно никто не называл. Правильнее было даже сказать: никогда не называл никто, кроме него. Даже её отец, которого давно не было в живых. — О-о… Отлично, — запнулась она, сглатывая ком в горле. И, услышав сиплый вздох в трубке, поспешила уверить: — Я правда в порядке. Лучше не бывает. Он поверил ей сразу, даже не вдаваясь в подробности. Или не поверил — Реджина не знала, потому что он не стал уточнять. Вместо этого откашлялся, будто собираясь с духом. — Ты же понимаешь, что я звоню не просто так? — вкрадчиво начал он, и она распознала в его интонации недосказанное «хотя мог бы». Да, он мог; именно он один и мог бы позвонить ей без всякой причины хотя бы раз за всё это время. Но он не звонил. Потому что с высоты жизненного опыта понимал, что это лишнее. И Миллс — и та, что Реджина, и та, что Мадам — была ему благодарна за это. — Догадываюсь, — не смогла сдержать улыбки она. — Я правильно поняла, что со мной разговаривала Белль? — вдруг спросила Миллс, слегка прищурившись. — Кажется, она испугалась сильнее, чем я, когда услышала мой голос… — Да, — он рассмеялся сиплым, лающим смехом, и Реджина краем сознания уловила, что дорогие сигары, которые раньше он курил лишь по праздникам, похоже, окончательно доконали его лёгкие. — Моя жена пыталась связаться с тобой больше суток. Этот номер был примерно сотым, по которому она позвонила в надежде попасть по адресу. Он сказал это таким явственно саркастичным тоном, что они облегчённо рассмеялись в унисон. Реджина из-за его интонации — она вернула её во времена прошлого; того самого, когда он ещё имел право отчитывать её, словно школьницу, хотя уже тогда ей было глубоко за тридцать. Голд, вероятно, потому что был рад услышать её смех. — Я искал тебя, — фоном прошептал он, и она обрывочно замолчала, предчувствуя, но пока не осязая. Она терялась в догадках, что произошло, но безостановочно пыталась убедить себя, что беспокоится понапрасну. К сожалению, фраза, которую он осторожно выдохнул следом, не сулила ничего хорошего. Всё-таки, Роберт Голд был не тем человеком, который разыскивал людей лишь для того, чтобы поздороваться. — Кора скончалась. Вопреки здравому смыслу небеса не ударились об землю, и воздух не уплотнился. Старые напольные часы в холле пробили одиннадцать вечера, из чего следовало, что земля вертеться не перестала. У неё не сбилось дыхание. Она почувствовала… Ничего. И даже не удивилась, когда охарактеризовала это именно так. — Когда? — ровно спросила она, и её голос не изменился ни на йоту. — Вчера вечером, — также ровно, будто они обсуждали погоду, ответил Роберт. — Церемония завтра в полдень, на Вудландс, — при упоминании знакомого кладбища сердце ёкнуло. Кору Миллс положат рядом с её мужем — этот факт был неоспорим, но почему-то всё в груди Реджины взбунтовалось против подобного. Однако Голд сильно ошибался, если думал, что она закатит скандал по этому поводу — он совсем не знал Реджины Миллс, с которой сейчас разговаривал по телефону. У этой Реджины Миллс была выдержка немецкой водки. — Ты же приедешь? — почти попросил он. Брюнетка, что в это время скептически думала о том, что неплохо было бы ещё раз вымыть кухонный остров перед сном, вяло дёрнула плечиком — от старых привычек не так просто отделаться. К счастью, это была одна из тех старых привычек, наличие которой было исключением. А исключение, как известно, лишь подтверждает правило. — Не думаю, — совершенно ровно отозвалась она. — У меня важная работа, и я не считаю, что смерть Коры может… — Завтра воскресение, — безапелляционно перебил её Голд. — Нет у тебя никакой работы, — заявил он таким голосом, что Реджине показалось, что он стоит рядом с ней на расстоянии вытянутой руки, а не тысячи километров. Он говорил так, будто видел её насквозь. Что ж, ей стоило порадоваться тому, что некоторые вещи не менялись. Но она не радовалась. Миллс раздражённо вздохнула, стараясь взять себя в руки. Первый шок от внезапного звонка уже прошёл, и теперь мозги начинали входить в привычное русло. — Кто организовывает похороны? — незаинтересованно спросила она. — Белль, — отозвался Голд, и Реджина слегка вздёрнула брови от удивления. Роберт, казалось, почувствовал этот жест, поэтому мельком упомянул: — Больше некому. И снова не договорил фразу: «…ведь её единственная дочь не собирается даже проститься с телом.» Реджина пропустила невысказанный укор мимо — он нисколько не задел, даже близко. — Что ж, передай своей супруге большую благодарность от меня, — мягко отозвалась она. Со стороны четы Голд этот жест и вправду был весьма трогательным. — И не подумаю, — нагло бросил Роб. — Ты скажешь ей об этом сама, после завтрашней церемонии, — он, кажется, снова почувствовал, как она открыла рот для резкого отказа. — У тебя вылет завтра в восемь. Я уже заказал билет. И снова она не подумала удивиться тому, что он знал её адрес. Роберт Голд всегда всё знал. Вне зависимости от времени, места и обстоятельств. — Я не приеду, — всё же посчитала нужным уведомить она. — Меня это не касается, — фыркнул мужчина. — Моя жена не спит вторые сутки, устраивая прощальную церемонию для моей ближайшей подруги. Мне гораздо важнее помочь ей, чем тратить время на бесполезные уговоры. А вот это уже был удар ниже пояса. Он её упрекал, абсолютно в открытую и не стесняясь. А она теребила пальцами витой провод трубки старинного телефона, и не знала, что сказать в ответ. Потому что, по сути, сказать было нечего. Она действительно должна присутствовать на похоронах своей… Что ж, стоило признать: своей матери, хотя она много лет не интерпретировала эту женщину подобным образом. — Если я приеду, Роберт… — начала она, но осеклась, ментально ощутив, как он самодовольно улыбается на другом конце Америки, — …если я приеду… Мне нужно два билета. Старинный особняк на Миффлин Стрит, 108 сиял чистотой. Дом был поистине огромным для двоих, но Реджину это никогда не смущало. В конце концов, её бабушка прожила в нём одна практически всю жизнь. Широкая лестница, ведущая наверх, в хозяйские спальни, уютно поскрипывала под меховыми тапочками. С каждым шагом, что она делала, сердце неустанно ускоряло ритм. Она не знала, как ей выпутаться из сложившейся ситуации; точнее, просто не знала, как справиться с подобным в одиночку. Проще всего было бы забыть о позднем звонке из прошлой жизни и проспать утренний вылет. И пусть Роберт делает, что хочет; Миллс была уверена, что он поймёт, какой бы выбор она не приняла. Понял же тогда, много лет назад… Но теперь всё было иначе. Теперь она не была одна — никогда не будет одна. Теперь у неё были обязательства перед своим мужчиной, единственным человеком, которого она любила больше жизни. И этот самый мужчина сейчас ждал её в спальне, не в силах заснуть без её присутствия. Приходилось признать: как ни крути, а на похороны нужно было поехать. Это было бы венцом её неудавшейся карьеры, сломанной прошлой жизни — словно вишенка на торте. Завершающий этап, после которого можно с чистой совестью сказать что-то вроде: «теперь действительно всё кончено». Она вошла в комнату как всегда, без стука. Мягко ступая тапочками по старинному выцветшему паркету, прошла к широкой двуспальной кровати, усаживаясь со своей стороны. В прочем, это было провальным экспериментом: обе стороны кровати были в её полном распоряжении. Но неизменно, стоило ей войти внутрь, чтобы подготовиться ко сну, он полулежал с левой стороны кровати, упираясь плечами в резную спинку. На коленях толстый замшевый альбом, расписанный дорогим золотом — веха её прошлой жизни. Внутри были кучи фотографий и уменьшенные копии её баннеров и афиш — всё, что осталось от знаменитой Королевы Мадам. — Когда ты уже перестанешь просматривать всё это на ночь? — спросила она, и уголок её губ дрогнул в улыбке. Это была их традиция, маленький ритуал. С тех пор, как она рассказала о своём прошлом, он не мог заснуть, не просмотрев весь альбом от корки до корки. — Ты такая красивая… — благоговейным шёпотом отозвался он, смешно вытаращив глаза, и Реджина рассмеялась: мягко, легко, запрокинув голову. Она просто ничего не могла с собой поделать: ей нравилось, как он на неё смотрит. В карих глазах предельная порция любви и обожания — он действительно не видел никого умнее, лучше и красивее, чем она. — Время спать, дорогой, — проворковала она, осторожно вынимая альбом из его ладоней. Он кивнул между делом, всё ещё летая в своих фантазиях, и откинул одеяло, чтобы пойти в свою комнату. Она остановила его мягким прикосновением к коленке. — Но прежде я хотела бы поговорить с тобой, милый. Он замер, словно каменное изваяние, и его взгляд неуловимо изменился. Её всегда удивляло, как он мог меняться подобным образом в рекордное количество времени при своём возрасте. В прочем, она с самого начала знала, что он гений; вундеркинд, развитый не по годам. Его имя говорило само за себя. — Да, мама? — серьёзно спросил он, и маленькие коричневые бровки сошлись на переносице. Она снова рассмеялась: в этот раз слегка нервно, и ласково потрепала его по макушке, приглаживая чёлку. — Помнишь, я рассказывала тебе о бабушке? — тихо спросила она. — Которая умерла? — переспросил он, и этот вопрос выбил из неё весь дух. Она не знала, просто не имела понятия, что ей делать, когда он уличит её во лжи. А ведь она буквально бросила все свои силы на то, чтобы в этой новой жизни никогда и никому не лгать… Особенно собственному сыну. — Боюсь, когда я говорила об этом, я выразилась не совсем правильно, Генри, — она нервно заломила пальцы в замок. — Мы с твоей бабушкой были в большой ссоре, и, не скрою, я была виновата в этом не меньше, чем она. Мы не поддерживали никакой связи ещё до твоего рождения, и… Она упустила момент, когда маленькая тёплая ладошка опустилась на её большой палец. Вскинула взор, и была просверлена насквозь его терпеливым успокаивающим взглядом. Это было, несомненно, смешно, но иногда ей казалось, что она разговаривает со своим отцом. Они действительно были похожи; даже больше, чем ей бы того хотелось. А ведь это она должны была быть его опорой, его матерью!.. Восьмилетний Генри Миллс нахмурился, пытаясь понять. Затем сжал её большой палец в ладони. — Почему ты говоришь мне об этом? — с любопытством ребёнка спросил он, и мираж рассеялся. Да, у него были глаза её отца, но он всё ещё был её маленьким мальчиком. — Твоя бабушка умерла вчера вечером, — скорбно выдохнула она. И, увидев, как его рот сложился в небольшую «о», тут же попыталась вернуть свои позиции: — Мне очень жаль, милый… Он раздумывал над тем, что услышал, непозволительно долго для взрослого человека, каким он был в душе. Но ведь снаружи он всё ещё был ребёнком, поэтому Реджина терпеливо ждала, пока он осознает. К её радости слёз и обиды не было. Он понял её с первого раза, не деля её слова натрое и не протестуя — безгранично ей доверял. А ещё он не знал мифической женщины, с которой состоял в кровном родстве — это тоже облегчило его участь. Ему просто было не по кому убиваться, ведь он не видел её ни на одной фотографии. — И… Что мы будем делать? — наконец, тихо спросил он. Реджина, глаза которой давно слезились, пожала плечами. Разглядев её настроение, он тут же подорвался с кровати; бросился в её объятия, как верный рыцарь и единственный мужчина в семье: обнял её странно по-мужски, обхватив ладонями виски и прижав её голову к своей детской грудке в пижаме с ракетами. — Я не знаю, милый… Я не знаю, — бормотала она в перерывах между одинокими слезинками, катившимися из глаз. — Мне только что звонил мой старый друг… Похороны будут завтра, в другом городе, и я хотела посоветоваться с тобой, как быть… Он не раздумывал ни секунды. С детским отчаянием, присущим своему возрасту, заглянул в её глаза, почти соприкоснувшись своим маленьким носиком с её носом: — Ты должна поехать! — горячо объявил он. — Это же твоя мама! И она вдруг поняла, что у неё снова не осталось контраргументов. Как она должна была воспитывать его, если бы он знал, что она не поехала на похороны собственной матери? Как она должна была учить его любить и прощать, если бы он знал, что она так не смогла?.. Часом позже, когда Генри уже спал сном младенца в своей комнате, она аккуратно складывала вещи в чемодан. Только самое необходимое: очаровательный костюм маленького джентльмена, пару штанов и маек, ветровку — в маленький чемодан для него; и чёрное платье, пару брючных костюмов — в чемодан побольше, для себя. Она не собиралась проводить в Филадельфии больше времени, чем нужно. Всего пару дней — посетить церемонию и показать Генри места, где она выросла; он вытянул из неё это обещание, едва узнал, что они всё же летят в Пенсильванию. Он был так взбудоражен внезапной новостью, что не смог заснуть около получаса — она сидела у его кровати, мягко почёсывая его живот кончиками пальцев, пока он не успокоился. Слава Богу, что это хотя бы не первый его полёт, иначе… Лишь вспомнив о самолёте, её горло сдавило неприятным спазмом: они должны быть в аэропорту меньше, чем через семь часов, а у неё ещё столько дел!.. Мобильник был изъят с ночного столика, и она скоро застучала по клавишам, набирая знакомый номер. И заранее прикусила губу в извинении: не только в её дом нельзя было звонить после десяти вечера. Трубку взяли далеко не сразу, заспанный женский голос зашептал на том конце провода: — Алло?.. Реджина мельком кинула взгляд на циферблат часов и расстроилась ещё больше: оставалось надеяться, что её не пошлют куда подальше. — Боже, пожалуйста, прости, что так поздно, — выдохнула она. — Клянусь, я не хотела, Мэриан! Женщина на том конце провода глубоко зевнула, но ответила ровно и сразу её узнала: — Ночи, Реджина, — ещё один зевок. — У Мэна и Флориды всё ещё один часовой пояс или ты переехала в Канзас? Миллс не смогла удержаться и громко фыркнула, всё ещё коря себя за собственную оплошность. — Умоляю, скажи, что я не разбудила Роланда, — почти взмолилась она, вспоминая, каких проблем ей стоило уложить Генри, когда ему было пять. — Брось, — отмахнулась девушка. — Он спит без задних ног, его даже танком не разбудишь. Полагаю, ты хочешь поговорить с Робином? — Если это возможно, — закатила глаза Миллс. — Уверена, он спит также крепко, как и твой сын. Мэриан Локсли лишь явственно фыркнула на это утверждение, и вскоре до слуха Миллс, которая торопливо складывала вещи в чемодан, донёсся её тихий шёпот: «проснись, милый» и ворчание мужского баса. — Да! — грозно рявкнули ей в ухо. Реджина лишь закатила глаза: её бывший муж никогда не отличался чувством такта. — Прости, что разбудила, — отозвалась она, не сумев избавить свой голос от ехидства. На том конце трубки сквозило молчание, прежде чем сонный мужской бас подорвался почти до фальцета: — Реджина?! Боже, Реджина?! Что-то случилось?! Что-то с Генри?!.. — Эй-эй, успокойся, герой, — фыркнула она. — С Генри всё в порядке, он спит в своей комнате. Кстати, спасибо, что вы с Мэриан забрали его на пару недель каникул — он был в восторге. Робин гулко дышал в трубку, из чего Реджина поняла, что успокоить его не удалось. — Ты в порядке? — нетерпеливо спросил он. — Уже ночь, и я испугался, что… — Я в порядке, — вновь перебила его Миллс. Если так и дальше пойдёт, они не договорятся до утра. — Мне нужна твоя помощь. — Всё, что угодно, ты же знаешь. Реджина резко выдохнула прежде, чем озвучить цель звонка: — Мне нужно разрешение на вывоз нашего сына в другой штат, Робин. Я хочу, чтобы ты выслал мне его немедленно, если можешь. Понимаю, что время неподходящее, но это срочно. — Да, я… Да, хорошо, — Реджина удивлённо изогнула бровь: кажется, спросонья Локсли соображал лучше, чем в часы бодрствования. — Куда вы едете? — всё же поинтересовался он, и Миллс услышала звук приветствия макбука. — В Филадельфию, — на тон тише озвучила она. Её экс-супруг, казалось, потерял дар речи в то самое мгновение, как она озвучила место прибытия. — Прости? — переспросил он. — Ты… Ты возвращаешься? — как ни странно, в его голосе сквозило лишь удивление; ни капли былой ненависти, которую, она была готова поспорить, он всё ещё испытывал к этому городу. — Нет, нет, — тут же поспешила уверить она. Причём, скорее себя, чем его. — Мы едем на похороны. Кора скончалась, — между делом сообщила она, аккуратно складывая в чемодан детскую белую рубашку. — Господи Иисусе… — он отреагировал именно так, как она думала. Долго молчал, а потом помянул Имя Господне всуе. — Реджина, мне… Мне так жаль… Я не могу поверить, как… Боже… — он замолчал, видимо, задохнувшись от чувств, а Миллс поудобнее перехватила плечом трубку, размышляя о том, что шёлковую блузку стоило погладить ещё раз. — Как это случилось?.. Как такое вообще могло произойти?.. Я же разговаривал с ней буквально на прошлое Рождество… Поверить не могу, такой удар… Он всё ещё сокрушался потрясённым голосом, в то время как почта на её ноутбуке отозвалась оповещением с его электронного адреса. Она быстро просмотрела документ, ловко подключилась к принтеру, печатая его отцовское разрешение. — Жаль, я не могу приехать, Реджина. У меня командировка завтра вечером, и я совершенно никак не могу изменить свои планы… Я хотел бы поддержать тебя в этот тяжелейший момент… Она вновь подумала о том, что её бывший супруг питал немыслимое обожание к её матери по неизвестным причинам. Сейчас, когда она умерла, а они не состояли в браке чуть меньше десяти лет, это было просто смешно. Но вслух она, конечно, ничего не сказала. — Умоляю, позвони мне, как только церемония завершится. Я должен знать, что произошло. И, Реджина?.. Держись, всё будет хорошо. Она вяло поддакивала словам утешения, которые были нужны скорее ему, чем ей, и собирала вещи в чемодан. Перелёт прошёл в штатном режиме. Генри спал буквально от регистрации до выдачи багажа. Висел у неё на руке, а после беспокойно сучил ногами в кресле первого класса — Роберт Голд никогда не скупился на билеты. И, всё же, несмотря на свою усталость, едва они получили свой багаж, её сына будто подменили. Он встрепенулся, нахохлился, словно маленький воробушек, отчего стал ещё более очаровательным в своём тёмно-сером костюме — они приземлились впритык, и обоим Миллсам пришлось облачаться в одежду для похорон прямо в самолёте. — Милый, не вертись, — с мягким укором попросила она, присев перед ним на корточки, чтобы поправить коротенький детский галстук. — Но… Это же твой город, мама! — возбуждённо вещал ребёнок, и Реджина любовно провела указательным пальцем по его носу — всегда так делала, сколько помнила их обоих вместе. Безусловно, то, что Генри считал Филадельфию городом своей матери, не могло не покорить даже самого чёрствого сердца, не говоря уже о её собственном. Они вынырнули из-за угла, держась за руки, пока служащий аэропорта нёс позади их багаж. Оба строгие, чёрные, словно траурные лебеди: высокая женщина на неимоверных шпильках и маленький мальчик в строгом костюмчике, едва достающий ей до бедра. Реджине оставалось лишь надеяться, что комплекс по поводу своего роста израстётся прежде, чем Генри заметит это. Он действительно был слишком маленького роста для своего возраста, люди давали ему не больше шести. Что поделать: он был в её родню, полностью искоренив из себя родословную широкоплечих Локсли. И, несмотря на то, что Миллсы были скорбно чернильны в толпе разномастных пенсильванцев, траурными они не выглядели. Широко улыбались друг другу и заливисто хохотали, обращая внимание лишь друг на друга. Реджина запнулась на мгновение, когда поймала взглядом знакомую фигуру в толпе. Чёрный смокинг и неизменный шёлковый платок на шее. Идеально вычищенная трость с литым набалдашником — он тяжело опирался на неё, склонив полностью седой висок к плечу. И смотрел прямо на них. В упор. Не мигая. Реджина отмерла первая. Утягивая пухлую ладошку Генри за собой, ускорилась, почти бегом врезавшись в уже раскрытые объятия. И стояла; прямо так, у всех на виду, одной рукой придерживая руку сына, а другой вцепившись в лацкан пиджака своего учителя. Вдыхала давно позабытый запах дорогого одеколона с привкусом кубинских сигар — не ошиблась, что он начал курить. Не могла ошибиться. Они оторвались друг от друга почти одновременно, и она кончиками пальцев провела по его седому виску — молчаливо сказала о том, как сильно он постарел и изменился за последние десять лет. Он положил ладонь на её талию, осторожно сжав иссиня-чёрный шёлк платья — заметил, бесспорно заметил, как сильно она похудела с их последней встречи. Что поделать, она иссыхала с годами, всё больше походя фигурой на уже покойную мать — против природы не попрёшь. Наконец, тёмно-карий взор Голда опустился вниз, на маленького мальчика, что застенчиво прятался за её бедром. Мужские седые брови удивлённо подпрыгнули: похоже, он ожидал увидеть в её спутнике кого угодно, но не её сына. «Твой?» — без слов спросил он. «Мой», — счастливо улыбнулась Миллс, сморгнув слёзы. — Роберт Голд, — представился директор Цирка братьев Ринглинг, протянув широкую пятерню маленькому мальчику. — А Вы, юноша? — серьёзно спросил он. Реджина напряглась, наблюдая за подобным действием со стороны. Она знала, что Роберт всегда выглядел довольно устрашающе. Особенно при первой встрече. Особенно для ребёнка. Её собственный ребёнок покорил её до глубины души. Бросив на неё опасливый взгляд из-под длинных ресниц, отчаянно шагнул вперёд, перекрыв её бедро своей спиной, почти защищая. Смело вложил ладошку в мужскую руку и выдал: — Генри Миллс. Роберт пожал маленькую ладошку, а затем повернулся к ней. И Реджина готова была поклясться, что увидела застоявшиеся слёзы в его глазах. Да, она знала кое-что о том, что значило имя этого мальчика в этом городе. Даже если он сам этого пока не понимал. Они вышли из здания аэропорта втроём, молча. Реджина вела Генри за руку, и Голд, шагая чуть позади, придерживал её за поясницу на особо крутых лестницах — всё-таки она уже забыла городской ритм Пенсильвании на шпильках. И, лишь только выйдя на садовую площадь, за которой простирался проспект, остановились. Все трое. Как вкопанные. То, что Реджина увидела, не поддавалось ничему, о чём она думала и чего опасалась, приезжая в этот город десять лет спустя. Возможно, где-то на задворках сознания она верила, надеялась, но никогда не позволяла себе быть уверенной, что всё будет именно так. Но это было. И, когда она почти потеряла равновесие от немыслимого кульбита в своём животе, она рвано вздохнула, почти всхлипнула, и глаза, что были наполнены слезами, иссохли до дна. Потому что она была слишком потрясена для того, чтобы плакать. Она была слишком напугана, дышала, словно загнанная лошадь, потому что наваждение, снизошедшее на неё, словно манна небесная, не проходило. Она летела вдребезги, на тяжёлый асфальт; она терялась и находилась в одно мгновение. Она умирала, чтобы через секунду возродиться вновь. И превращалась; на глазах превращалась в ту самую Мадам Миллс, которой не была уже десять лет. И весь её хвалёный самоконтроль полетел к чёрту, словно только и делал, что ждал этого момента столько лет. В центре шумного мегаполиса была выстроена узкая высокая «свечка» — явно новая постройка. Не особо широкая, высотой примерно в тридцать этажей офисных зданий. И прямо из входа в аэропорт отлично просматривался весь фасад зеркального здания. С первого до последнего этажа на мерцающей на солнце кладке был вывешен баннер: светло голубой, как и цвет всего, к чему прикасалась та, что была изображена на афише. Тридцать этажей. Мать вашу, она была в полный рост ровно тридцать этажей. Блондинка с непослушной гривой белокурых вьющихся волос. Её тонкая шея мерцала под отблесками софитов и солнца, но то, что творили с горожанами её улыбка и огромные голубые глаза, было несравнимо. Она задорно улыбалась, стоя на одной ноге, а другую кокетливо почти прижимая к аппетитной заднице. Полная грудь охвачена голубым шёлком корсета, а бёдра едва прикрывает короткая замысловатая юбка. Сильные загорелые ноги длиной почти в пятнадцать этажей, босые, словно она всего минуту назад бегала по утренней росе, а после решила сфотографироваться для плаката. Голубая лента в ладошке, ямочки на щеках, розовый румянец скул. Она была прекрасна. И в тысячу раз краше, чем Реджина себе помнила. — Вау!.. — восхищённо протянул Генри, вцепившись в её ладонь. — Мама, кто это?!.. Она не отзывалась, не смея оторвать взгляда с лица, что видела во снах последние десять лет. — О, это Эмма Свон, — ответил за неё Роберт за её спиной, склонившись поближе к Генри. — Она принцесса Цирка братьев Ринглинг, Генри. И это её город. Генри восхищённо вздыхал, глядя на волшебную фею из сказки, что висела на баннере. Реджина судорожно глотала губами воздух, понимая, что сгорает в огне ужаса заживо.