Птица с Фэрмаунт-авеню

Жизнь — это бесконечное повторение. То, что мы недопоняли в первый раз, происходит с нами снова. Чуть-чуть по-другому. Если мы по-прежнему не понимаем, событие возвращается до тех пор, пока мы не усвоим урок окончательно. © Бернар Вербер

Серая мраморная плита всё ещё была здесь. Несмотря на то, что Реджина не приходила на могилу отца больше десяти лет, это казалось странным. Хотелось присесть на корточки и поскрести сверху; будто бы это мираж, картинка, и подобного не должно быть. Но было, всё ещё было. Её отец всё ещё был закопан глубоко под землёй именно в этом месте. Генри озадаченно хмурился, держа её за руку и рассматривая гравировку на холодном камне. Реджина догадалась, что показалось ему столь занятным: безусловно, видеть собственное имя на надгробии было жутковато. — Это он? — наконец, тихо спросил её сын, указывая детским пальчиком на Генри-старшего. — Да, — мягко улыбнулась она, сморгнув слёзы. Протянула охапку белых роз сыну, и мальчик почти утонул в нежных бутонах. — Хочешь положить сам? Он хотел. Со всей аккуратностью, на которую был способен, водрузил букет на постамент и некоторое время придирчиво сравнивал две могилы рядом: одну чистую, политую грибным дождём, и другую — свежую, вскопанную меньше часа назад. Будто что-то решив про себя, младший Миллс наклонился и развязал ленту, что удерживала тонкие стебли роз вместе. Букет рассыпался в его руках, и мальчик распределил белые бутоны на две могилы настолько равномерно, насколько мог. Задрал голову вверх, подарив Реджине несмелую улыбку. — Ты мамина радость, — судорожно прошептала она, промокнув уголок глаз салфеткой. И, пока она размышляла над тем, что детское сердечко её сына было неоправданно мягким и чистым, он уже успел отбежать подальше, в укромную беседку возле входа на кладбище. Внутри бесились дети Голдов — именно дети, во множественном числе — с ними Генри было интереснее. Реджина даже не смогла как следует удивиться столь явной перемене в облике своего сурового наставника: за последние десять лет Роберт стал отчаянным семьянином. Десятилетняя Грейс уже сейчас походила нравом на Роба: вертела младшим Миллсом, как хотела, и Генри с прытью маленького джентльмена играл в игры новой подруги. Четырёхлетний Питер хвостиком шатался за ними, не поспевая за скоростью старших, и Грейс совершенно по-голдовски закатывала глаза всякий раз, когда ей приходилось вытирать брату сопли. Реджина, взглядом самки-тигрицы проследив за тем, что сын в безопасности, присела на корточки рядом с могилой отца. Положила ладонь на мраморную плиту в том месте, где были выгравированы годы жизни, и почти почувствовала тепло человеческой груди. Конечно, это было лишь плодом её воображения, но гораздо легче было представлять, что душа её отца всё ещё здесь, в одном и том же месте — ожидала встречи с ней последние десять лет. На могилу матери брюнетка старалась не смотреть: лёгкий укол вины в её груди был неоспорим. Причём, самым занятным из её чувств было то, что она не чувствовала той скорби, которую ощущала бы любая женщина, потерявшая мать, и именно поэтому находила себя виноватой. В сумочке затрезвонил мобильник, и она поспешила взять трубку: — Ну, как ты? — без приветствия вопросил тусклый голос Робина, и Миллс слегка склонила голову набок, не зная, как описать внутреннее состояние. — Держусь, — наконец, смогла подобрать нейтральное слово она. — Успокоила, — последовал ответ. — Как всё прошло? — Нормально, — сглотнула брюнетка, пытаясь спрятать за напускной грустью ледяное безразличие. — Всё было более чем достойно, Голды постарались на славу. Робин ненадолго замолчал, видимо, всё ещё пытаясь переварить недавние события, а затем вновь ударился во все тяжкие. — Как же так… Я просто не понимаю, как это могло случиться… — скорбно выдохнул он. — Рак, Робин, — отрезала она, перебивая его поток соболезнований. — Она умерла от рака. «В одиночестве, потому что была чёртовой гордячкой», — зло добавил её внутренний голос. — Что?.. — ошарашено вопросил Локсли в трубку. — Этого не может быть!.. Если рак, значит, давно… Боже, насколько давно, Реджина?!.. Я же разговаривал с ней буквально несколько месяцев назад, почему она не сообщила мне?!.. Он продолжал что-то гневно вещать, иногда замолкая, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха, но Реджина уже его не слушала. Она могла бы сказать много чего своему бывшему: и приятного, и не очень. Она могла бы сказать, что он был никем как для неё, так и для её матери, и что никакого толка сообщать подобные вещи именно ему не было; она могла бы сказать, что он должен заткнуться и перестать изводить её нелепыми соболезнованиями, потому что ей плевать на мёртвых, которые и при жизни не были нормальными людьми; она могла бы сказать ему кучу всего, что накопилось, но, слава Богу, уже не болело… Но она не стала, смолчав, как она делала это почти всегда в его обществе. Они давно не были женаты, и — какое счастье! — истерики Робина Локсли больше не были её проблемой. Пусть с этим разбирается его новая жена. В очередном перерыве его монолога в динамике взревел людской шум, а ещё скупой женский голос объявлял посадку на рейс тремя языками подряд. — Ты что, в аэропорту? — спросила Реджина, перебивая очередной поток негодования из его уст. — Да, улетаю в Нью-Йорк на пару недель, командировка, я же говорил тебе вчера, — вздохнул Локсли. — Хочешь рассказать своему сыну об этом? — быстро зацепилась за спасительную соломинку она. Что поделать — они были знакомы больше двадцати лет, а она всё ещё не могла спокойно выносить его общество больше пяти минут. — Боже, конечно! — тут же радостно отозвался Робин, как всегда, не заметив подвоха. — Генри! — позвала Реджина, прикрыв ладонью динамик. Её вихрастый воробушек, что бесился возле беседки с Белль, Грейс и Питером, обернулся в её сторону. — Хочешь поговорить с папой? Младший Миллс, едва услышав её вопрос, сорвался с места со скоростью ветра. Подбежал к ней, едва не врезавшись лбом в её бедро, и почти на лету перехватил трубку. Взъерошенный, запыхавшийся и красный от весёлых игр, восхищённо выкрикнул в трубку: — Папа!.. — и тут же широко улыбнулся, слушая баритон отца с другого конца страны. Реджина мягко улыбнулась, по привычке поправив взмыленную чёлку на детском лбу. В ладони Роберта звякнули ключи. Он остановился возле богатой двери с цифрой одиннадцать, вышитой на обивке позолоченной нитью. Почему-то нерешительно ссутулил плечи, и в какой-то момент Реджине показалось, что сейчас он прижмётся щекой к двери и разрыдается. Она бесшумно фыркнула: не ожидала, что когда-нибудь поймает великого Голда за столь сентиментальным занятием. — Ох, давай уже, — со смешком выдохнула она, вытаскивая из его ладони связку ключей. Директор лишь печально вздохнул в очередной раз за сегодняшний день. Два поворота ключа налево, нажать на резную ручку, и дверь в квартиру знаменитой в Филадельфии четы артистов Миллс отворилась. Реджина, окинув взглядом богатое убранство, не церемонясь переступила порог. Мышечная память работала отлично, даже учитывая то, что последний раз она была здесь больше десяти лет назад, в день похорон отца. Пальцы безошибочно отыскали витиеватый крючок рядом с дверным косяком, и Миллс повесила на него связку ключей. Обернулась, саркастично разглядывая Роба, что колебался за порогом, не решаясь войти. — Перестань, — закатила глаза она, не сумев избавить голос от лёгкого раздражения. — Владельцы этой квартиры мертвы, тебе не нужно приглашение. Роберт вскинул подбородок, пронзив её лучшим из своих осаждающих взглядов. Лет десять назад она бы обязательно стушевалась, дёрнула плечом в попытке абстрагироваться. Но явно не сейчас. Нынешняя Реджина лишь слегка улыбнулась краешком губ, а затем, не дожидаясь Роберта, прошла в гостиную, стуча шпильками по старинному паркету. Внутри всё было также как и двадцать лет назад, в день её свадьбы; последний день, когда она была полноправным жильцом этого дома. Бесконечные гарнитуры из тёмного дерева пестрели замысловатой резьбой, кожаная мебель цвета чайной заварки, начищенный мастикой паркет. Брюнетка уверенно прошла к широкому окну, оперлась ладонями на свободный подоконник: Кора не признавала как цветов, так и любого рода растительности. Дом, лишённый свежести, отражал скрытую сущность хозяйки. — Тебя это не волнует, верно? — раздался голос за её спиной, и она обрадовалась, что Роберт всё же смог пересилить себя и войти в квартиру. Вероятно, его раны, в отличие от её, были свежи. — Что именно? — спокойно спросила она, с интересом разглядывая за окном шумящую Честнат-стрит. — Всё это, — выдохнул Голд. — То, что твоя мать умерла, то, что у тебя больше нет родителей, семьи… — она обернулась, пронзив его испепеляющим взглядом, и Роберт помотал головой, осознав свою ошибку: всё ещё не мог привыкнуть к тому, что у неё есть сын. — Я не это имел ввиду, прости. Просто… Это тяжело, знаешь? Все эти люди, что сегодня были на церемонии, все те женщины… Это наши с Корой друзья, некоторые ещё со времён учёбы. И даже самый безликий из них сегодня переживал сильнее, чем ты. Реджина, выслушав его горячую речь, скептически изогнула брови. Она, конечно, понимала расстройство Роба по поводу смерти своей матери, но не осознавала до конца, какое имеет к этому отношение. — Я не считаю, что должна рыдать в три ручья, как та пожилая дама, — проворчала она, защищаясь. — Кора умерла, и я ничего не могу с этим поделать, так что предпочитаю поберечь собственные нервы. К тому же, сам знаешь, наши с ней отношения никогда не были идеалом, — Миллс наткнулась взглядом на следы песка на дорогом паркете, что оставили за собой её шпильки, которые она не потрудилась снять. Взгляд тут же зацепился за чёрные носки Роберта. Реджина, вяло пожав плечами, постучала тонким каблучком по полу, оставляя за собой грязь сырой земли с кладбища. После этого действа Роб воззрился на неё почти в ужасе: вероятно, он считал квартиру, в которой жила его близкая подруга, почти святилищем. — Что меня удивляет больше, так это то, что ты так яростно пытаешься оправдаться… — она запнулась на полуслове, вдруг пронзительно заглянув в его глаза. И удивительно: вдруг разглядела в них не только скорбь, но и скрытое отчаяние. — Подожди, — прошептала она, вдруг догадавшись о произошедшем. Прежде, чем она успела продолжить, Голд отвёл взгляд. — Она не сказала тебе, — уверенно прошептала Миллс, а затем, не сдержавшись, захохотала. Мягкий перекат её хриплого смеха разнёсся по пустой квартире раскатом грома. Голд вздрогнул, старея на глазах, а она всё продолжала смеяться: утробно, пугающе зловеще. Еле дыша, плюхнулась на диван, небрежным жестом заправив длинную чёлку за ухо. Вытащила из сумочки пачку сигарет, со вкусом закурила, выпуская дым из лёгких в квартире, где было запрещено курить. — Ты не знал, что она больна, — с широкой улыбкой утвердила она, глядя на потерянного Голда снизу вверх. — Она не сказала, что у неё рак, даже тебе, — её едкий голос теперь больше был похож на издёвку. Роберт оставался недвижим, и она видела его скорбный профиль, обращённый к окну. И готова была поклясться, что этот сильный мужчина почти плакал. — Сядь, — резко приказала она таким властным голосом, что он обернулся, обратив на неё нечитаемый взгляд. Реджина лишь похлопала ладонью по обивке дивана рядом с собой: обычно она звала так Генри, когда он нашкодил, и подобное сравнение теперь резонировало в её голове пугающе очевидно. — Ты ничего не мог поделать, — жёстко и со знанием дела отчеканила она, швырнув другу на колени пачку сигарет, когда он обессилено упал на диван рядом. — Ты не был ни в чём виноват перед ней, и, я уверена, ей бы понравилась сегодняшняя церемония. Она была пугающе торжественна и роскошна. Роберт, безуспешно пытаясь унять дрожь в пальцах, закурил. Затянулся так, будто только и делал, что ждал этого момента весь сегодняшний день. Реджина едва склонила голову набок, догадавшись: похоже, он не курил при детях, в отличие от неё. Они сидели молча долго, слишком долго, и позолоченные часы предков семьи Миллс несколько раз отбили четверти полного круга. Почти полная пачка сигарет, лежащая между ними на диване, опустела, а дорогой паркет под ногами пестрел крупицами пепла. Никто из них не озаботился о пепельнице, хотя это было бесполезно: Кора Миллс была категорична в запрете курить на её территории, поэтому пепельниц в доме не было. Реджина, насытившись ударной дозой никотина, расслабилась. Скинула шпильки, и, неприличным жестом распутной девицы задрав узкую юбку платья почти до бёдер, подогнула по себя колени, усаживаясь на диване удобнее. Подсела к Роберту ближе, и, следя за тем, как его губы обхватывают фильтр последней сигареты, мягко коснулась пальцем его седого виска. — Где твои вечные волосы? — ласково спросила она, выводя по коротко бритому седому виску латинскую «Р» — первую букву их имён. Голд, хрипло рассмеявшись, выпустил в прокуренное помещение струйку дыма: — Старость не в радость, девочка, — фыркнул он. Реджина беззлобно ухмыльнулась в ответ, проведя ладонью по его бритому затылку. — Мне нравится новая стрижка, — озвучила она. — Тебе идёт, хотя мне непривычно видеть тебя таким. — Каким? — Стариком, — сморщила нос Миллс, ткнув его в плечо, и они оба рассмеялись, поддерживая друг друга в годах, прожитых на разных концах страны. — Ты тоже стала… — тихо прошептал Роб и повернулся к ней лицом, задев губами её пальцы. — Стала похожа на… Она крепко прижала ладонь к его рту, опасно прищурившись: — Не смей говорить этого, — предупреждающе прорычала она, зная, что он хотел выдать очевидную истину: она действительно с годами приобретала черты матери. — Как будто я сама не вижу. Он лишь фыркнул ей в ладонь, и она усмехнулась, погладив его морщинистую щёку. — Тебе идёт возраст, — всё же сказал он, и Реджина благосклонно кивнула с видом настоящей леди: такой комплимент был ей по плечу. Они помолчали ещё немного, судорожно разглядывая лица друг друга, близко склонившись и почти соприкасаясь носами. Часы пробили вновь, и Миллс вдруг опомнилась: начала рыться в сумочке в поисках мобильника. — Успокойся, — положил ладонь на её руку Роберт, — если бы с Генри что-то произошло, Белль сразу позвонила бы. Реджина ухмыльнулась, откладывая сумку. Миссис Голд была весьма заботлива, забрав с собой счастливого Генри, который не отходил от смешливой Грейс ни на минуту, в то время как Реджина и Роберт отправились на квартиру покойной. — Ну и… — Миллс неопределённо взмахнула рукой в воздухе, смерив друга лукавым взглядом. — Как ты живёшь? Голд отозвался сухим смешком: — Разве не видно? — улыбнулся он. — У меня двое детей, красавица-жена, солидная работа… Я счастлив, Реджина. Миллс глубокомысленно кивнула. Сложно было не заметить светящиеся глаза Голда, поэтому то, что она озвучила подобный вопрос, было лишь очередным шажком к теме, которая действительно её интересовала. Больше: к теме, которую она не могла выкинуть из своей чёртовой головы с самого выхода из аэропорта. — Ну, давай, — фыркнул Роберт, и она прояснила взгляд. И тут же смущённо взмахнула ресницами, разглядев в его чёрных глазах лукавую издёвку. — Спроси уже, не то сейчас лопнешь. Реджина затаила дыхание, во все глаза глядя на его губы, что почти выдохнули заветное имя. В какой-то момент ей даже показалось, что её собственный зрачок расширился в предвкушении наслаждения. — Пресвятой купол, — нагло протянул Голд, и по его губам расползлась зловещая усмешка. — Боюсь себе представить, что ты сейчас чувствуешь… — Заткнись! — рыкнула Миллс, и Роберт послушно замолчал, всё ещё посмеиваясь над ней. Это было глупо и совершенно по-детски. Ей было чертовых сорок шесть лет, ещё немного и половина жизни за спиной, а ещё в маленьком городке Сторибрук, штат Мэн, по главной улице каждый день сновали с десяток её бывших девушек. Молодые, красивые и стройные — все, как на подбор. Она была уверенной в себе женщиной, покончившей с ложью и самокопанием; она давно принимала себя такой, какая есть, и не пыталась ничего доказать себе или другим. Она была самодостаточной, властной, умной и великолепной, но сейчас боялась вздохнуть и даже мысленно произнести имя, которое засело глубоко внутри подобно занозе. Потому что все её бывшие — длинноногие блондинки с огромными глазами — увы, не дотягивали до оригинала. — Как она?.. — едва ворочая опухшими губами, чуть слышно спросила Реджина. И даже не успела возненавидеть себя за подобный вопрос, который обнажал её суть, потому что Роберт с готовностью раскрыл рот. — Помнишь себя лет двенадцать тому назад? На пике своей карьеры альтер-эго Мадам? — невозмутимо спросил он, и Миллс с готовностью кивнула. — Так вот: Эмма популярнее раза в три, — самодовольно отчеканил он. А затем, наклонившись к ней чуть ближе, выдохнул: — Она сделала тебя, Реджина. Она даже не заметила того, как её губы разъехались в широкой открытой улыбке. Глаза залучились, в груди что-то затрепыхалось, и Миллс смутно осознала, что последний раз была горда кем-то также сильно, когда Генри выиграл школьный конкурс сочинений. — Я никогда в ней не сомневалась, — прошептала она, и Роберт смягчился, ласково потрепав её по запястью. — Расскажи ещё, — почти потребовала она. Он усмехнулся, затем вытащил из-за пазухи позолоченный портсигар и прикурил дорогую сигару. В прокуренной комнате тут же затесался запах ромовой пропитки. — Она приносит цирку семьдесят процентов выручки ежегодно, — даже не стараясь избавить свой голос от гордости, озвучивал голые факты директор. — Является лауреатом «Статуэтки» и последние два года подряд взяла «Мастера». Минимум раз в два месяца появляется на пенсильванском канале в качестве приглашённой звезды и входит в десятку самых богатых женщин Филадельфии, — Голд крепко затянулся, пуская изо рта колечки плотного дыма. Реджина слушала молча, почти раскрыв рот от предвкушения. В данный момент её одолевали чувства, подобные собственному триумфу, настолько она была взбудоражена. — Последние полгода даёт мастер-классы в Академии Изящных Искусств, баннеры, как ты сама уже поняла, расклеены по всему городу. С лёгкостью находит новых спонсоров для цирка, и, готов спорить, так богаты и популярны, как сейчас, мы ещё не были, — Роберт слегка покачал головой, будто всё ещё не верил в успех собственной труппы. — Она ставит концертные номера, целые представления, и летние гастроли под её началом принесли столько денег, что труппа получила звание «звёзды штата». Реджина всё ещё потрясённо молчала. Это был успех. Настолько оглушительный и невероятный, что хотелось разорвать собственную грудную клетку и сжать сердце в ладони, лишь бы оно перестало так неистово лупить по рёбрам. — Надо же, наша малышка стала богатой дамой, — потрясённо озвучила она свои мысли и замерла, ощутив на языке странный привкус де жа вю. Кажется, когда-то она уже говорила нечто подобное с подобной интонацией… — Если бы, — громко фыркнул Голд. — Эмма спонсирует все благотворительные организации штата, до которых может дотянуться. Понятия не имею, на что она живёт, потому что буквально в четверг она одолжила у меня сотню до понедельника, — Роберт шутливо выдохнул и вновь затянулся сигарой. Реджина, вздёрнув брови, вдруг оторопело фыркнула. Это было так похоже на Эмму Свон, что она даже не подумала удивиться. Воистину, если кто и мог так жить, то, безусловно, только она. Девочка с голубыми глазами. — Рада, что её оценили по заслугам, — выдохнула она, прикрыв глаза, чтобы ещё раз просмаковать образ волшебной феи с баннера. — О, да! — кивнул Роб. — В отличие от тебя, она не гнушается объятиями с фанатами и раздачей автографов, — фыркнул он. — Уверен, ей не дают прохода. И снова она широко улыбнулась, потому что это тоже было очень похоже на Эмму. Роберт, впечатав сигару в край портсигара, одёрнул чёрный пиджак. Обвёл пустым взглядом квартиру, в которой жила женщина, идущая рядом с ним всю его жизнь, и поинтересовался: — Ты же видела её завещание, да? Реджина не смогла сдержать смешка: — Её адвокат сунул его мне под нос, едва закопали гроб, — злобно озвучила она. — Так что ты сейчас сидишь на диване в моей квартире. Голд основательно кивнул, не удивившись. — Что собираешься с ней делать? — Продам, — не раздумывая ни секунды, озвучила Реджина. С таким же успехом она могла залепить Робу пощёчину, но её подобное не слишком волновало. — Думаю, следующие пару дней перекантуемся здесь: не хочу, чтобы Генри слонялся по отелю. Когда вернёмся в Мэн, найму риэлтора дистанционно. Мужчина кивнул, вновь одёрнув пиджак, и встал, поглядывая на часы. — Что ж, это твоё решение, — вздохнул он. — Надеюсь, ты всё ещё любишь быструю езду: нам предстоит проехать четыре пробки за десять минут. Реджина, вскинув на него взгляд, изогнула брови. Она понятия не имела, что происходит: надеялась, что Голды сами привезут Генри, и, честно говоря, нуждалась в получасовом одиночестве. — Куда? — лишь сумела выдохнуть она. — В цирк, конечно, — нахмурился Роберт так, будто это было само собой разумеющимся. — Первое воскресение сентября после летних гастролей. Открытие сезона через пятнадцать минут. Ей показалось, что её ударили обухом по голове. Она оторопело заозиралась вокруг, силясь придумать неотложное дело; тщетно — теперь в Филадельфии она была лишь гостем, и никаких срочных дел не наблюдалось. — Я не поеду, — категорично заявила она, безуспешно пытаясь не рычать от досады: чертов Роберт Голд снова поймал её на крючок. — Боюсь, у тебя нет выхода, девочка, — самодовольно улыбнулся он. — Генри с Белль и детьми уже там. Она готова была рвать и метать: подобного поворота событий не ожидала даже в самом худшем кошмаре. Подумать только: вернуться туда, где всё началось, и… Для чего? Зачем? Бередить старые раны? Она не собиралась делать подобного. Она хотела лишь узнать, как поживает Свон, всё ли у неё в порядке — на этом всё, старая глава прошлой жизни закончилась, время перевернуть страницу. Но этот старикашка, мерзкий сукин сын — он вновь выиграл битву, о которой она не имела понятия, и теперь она была вынуждена приехать в чёртов Риттенхаус Сквер, чтобы забрать своего сына. И, будьте вы все прокляты, если она не пнёт шпилькой грёбаный памятник братьев Ринглинг в центре площади!.. — А, собственно, какого чёрта директор приезжает за минуту до представления?! — кипя от злости, прошипела она, уже сидя в чёрном авто Голда, пока тот вжимал педаль газа в пол, на бешеной скорости нарушая все известные правила дорожного движения. — Неужели у «золотой» труппы новые правила?! Вожак всегда в центре событий, ты сам учил меня этому! Роберт совершенно по-мальчишески ухмыльнулся: — Не тогда, когда у тебя есть Эмма Свон, — подмигнул он. — У неё всё схвачено, и представление начнётся ровно в семь вне зависимости от природных катаклизмов и моего присутствия в зрительном зале.