Птица с Фэрмаунт-авеню

Вообще-то в нём есть что-то особенное — он как будто немного святой. Но полный мудак. © Л. Улицкая «Искренне ваш Шурик»

Реджина не помнила ни того, как преодолела несколько лестничных пролётов, поддерживаемая рукой Голда, ни того, как её усадили в кресло в кабинете, где она провела тысячи часов и выпила сотни чашек с чаем, ни того, что Роберт уже несколько минут сидел за своим столом и боязливо молчал, опасливо поглядывая на её состояние через массивный старинный стол. Её будто обухом по голове ударили, приложили пыльным мешком так, что голова, развалившись на части, не желала вновь становиться единым целым. Она поняла это спустя ещё с десяток минут, проведённых в полной тишине кабинета директора. Роберт сменил четыре позы; она не шелохнулась, невидяще глядя сквозь стену перед собой, завешенную грамотами руководителя. — С каких пор она носит линзы? — наконец, спросила она, не до конца понимая, почему именно этот вопрос стоял первым в списке. Голд вздрогнул, будто не ожидал, что она очнётся вовсе, и озадаченно нахмурился: — Насколько я знаю, Эмма не носит линз. Реджина прояснила взгляд, теперь, наконец, увидев озабоченное выражение лица Роба перед собой: — Её глаза были другого цвета раньше, — просипела она, с трудом сглотнув. Роберт, казалось, удивился, но не оказал этому факту должного внимания: — Правда? — незаинтересованно спросил он. — Никогда не замечал. В этом, по сути, и состоял корень проблемы: не замечал никто, кроме Реджины. Казалось, люди просто приняли тот факт, что Эмма Свон давно была другой, отличной от той нежной девочки, что почти одиннадцать лет назад попала в «золотую» труппу. Все как будто смирились с этим. Все, кроме неё: Реджина мириться не хотела. Не могла и не желала. — Я в ужасе, — едва слышно прошелестела она, рассеянно пробегая взглядом по папкам, раскиданным по столу директора. — Я не понимаю, как она могла так сильно измениться… — Десять лет прошло, Реджина, — некстати напомнил Голд, терпеливо ожидая, когда Миллс придёт в чувство. Брюнетка сморщилась при этом упоминании — как будто она сама не знала. И тут же, поспорив сама с собой, поняла: она действительно не знала. Эмма запечатлелась в её воспоминании той юной и хрупкой девчонкой, что раз за разом вытаскивала её из трясины на протяжении самого тяжёлого года своей жизни. Она запомнилась мягкой, нежной; в ней, безусловно, чувствовался стальной стержень и волевой характер, но, всё же, она была ребёнком. Ласковым, наивным, готовым обнять руками целый мир. Что стало с ней теперь?.. Ей было едва за тридцать, и она была женщиной — это виделось в холодных синих глазах и опущенному уголку губ. Она была той, что тащила на своих плечах всю «золотую» труппу, весь цирк. Она была той, которая занималась благотворительностью, беря на себя ответственность за чужие жизни. Она была той, кто сказала Реджине Миллс «привет» после отсутствия в десять лет так, будто они никогда не делили кровать. Будто они были лишь случайными встречными когда-то давно. Это жалило. Убивало, причиняя боль: Реджина не могла поверить, что девушка, которую она видела в своих снах долгие десять лет, забыла её, всё же забыла. Ей самой такое было неподвластно: однажды почувствовав, какого это — быть девушкой Эммы Свон, она судорожно искала похожего ощущения с каждой, что появлялась в её жизни после. Реджина просто не могла смириться, что больше никогда не сможет почувствовать такой любви, потому отчаянно стремилась делать всё, что было в её силах. Старательно хранила в глубинах подсознания свой образ, в который когда-то влюбилась Эмма: возможно, если она будет хранить его с годами, ей повезёт ещё раз?.. Эмма нашла более перспективный выход. Она изменилась до неузнаваемости, навсегда уничтожив в себе девушку, в которую была влюблена Мадам, и именно это было обиднее всего. Именно поэтому из глаз катились жгучие, злые слёзы, и Голд подал ей упаковку салфеток, тактично отвернувшись в сторону и не глядя на её заплаканное лицо. — Поверить не могу, что она это сделала, — прошелестела Миллс, аккуратно проводя салфеткой под глазами, чтобы не потекла тушь. — Она просто себя наизнанку вывернула, это с первого взгляда видно. — Думаешь, тебе назло? — нахмурился Голд, и Реджина поняла, что он знал о нынешней Эмме Свон много больше, чем рассказывал. — Это было бы слишком эгоистично с моей стороны, — грустно фыркнула она. — Да и, в конце концов, на что я надеялась? — устало вопросила она в пустоту. — Детская психика очень гибкая — уверена, я оказала ей услугу, разорвав нашу связь ещё тогда. Она, очевидно, стала лучшей версией себя из всех возможных. Голд покачал головой, задумчиво глядя на Реджину: — Возможно, ты права. А может, и нет. В любом случае мы не сможем проверить. Они обменялись понимающими полуулыбками, после чего Роберт, деловито вытащив из ящика стола несколько стопок документов, разложил их на столе перед Миллс, и они погрузились в царство цифр и графиков. В какой-то степени Миллс даже его понимала: глупо было не использовать её второе высшее, подкреплённое опытом работы в мэрии, чтобы не проверить документацию цирка. — Давно ты занимаешься аналитикой? — между делом спросил её Роб, когда с первой стопкой документов было покончено. — Последние шесть лет, — не вникая, ответила Реджина, просматривая очередную сводку о доходах в своих руках. Это было привычным, даже слишком замыленным: она занималась этим у себя в мэрии каждый божий день. Бумаги, декларации, налоговые обложения. Проверка, печать, роспись. Передача документов в вышестоящие инстанции. Распределение зарплаты. Регулировка вопросов о связях с общественностью. День за днём и год за годом. Всё привычно и понятно: никаких тигров, с которыми нужно держать ухо востро — бумажки не кусаются. — А ты? — иронично выгнула бровь она, улыбнувшись краешком губ. — Даже не буду называть тебе цифру, — отмахнулся Роб, и они в унисон рассмеялись. — Я директор этой богадельни много лет, Реджина, — в глазах Голда проявилась какая-то скрытая грусть, будто тоска. — И, к сожалению, мой срок истёк. Миллс резко подняла на него взгляд, нахмурившись: — Что ты имеешь ввиду? Роберт собирался с силами некоторое время. В кабинете повисло напряжённое молчание, изредка прерываемое его шумным дыханием. — Смолвуд, — наконец, сказал директор. Реджина нахмурилась, воспроизводя в голове подсчёты: — О котором говорила Эмма? — ей всё ещё было сложно произносить это имя вслух, но она упрямо боролась до конца. Казалось неправильным называть женщину, которую она видела более получаса назад, этим родным губам именем. Реальность не соответствовала действительности. — Да, — кивнул Голд. — Исаак Смолвуд. Он метит на моё место. Бумаги, что лежали у неё на коленях, посыпались на пол. В помещении резко стало нечем дышать, и Реджина тяжело выдохнула, стремясь сжаться до размеров муравья. Да, муравей, определённо, подошёл бы. Роберт Голд был бессменным руководителем Цирка братьев Ринглинг с её первого рабочего дня в «золотой» труппе. Роберт Голд был тем, кто подавал ей руку помощи в любой ситуации: будь то удача или провал. Роберт Голд основал знаменитейшую по всей стране цирковую труппу, вывел Пенсильванию на новый уровень, о котором двадцать лет назад можно было только мечтать. Роберт Голд был директором, взявшим на работу двадцатилетнюю студентку, разглядев в ней тот самый потенциал, что сейчас зарабатывал миллионы в год. Роберт Голд зажигал звёзды, не требуя высоких гонораров и процентов за свою помощь. Роберт Голд стал директором цирка, когда ему было чуть за сорок, и просидел в кожаном кресле больше двадцати пяти лет. Роберт Голд был слишком стар для этой работы. Это, и ещё немного других фраз совета спонсоров цирка пронеслись в голове Реджины за несколько коротких секунд. Она понимала, хорошо понимала мотивы и решения совета: после того, как несколько лет назад умер Оливер Спенсер, его место в совете занял его сорокалетний сын, лишив круглый стол спонсоров последнего голоса мудрости сквозь года. Сейчас совет, вероятнее всего, состоял из новой гвардии, где не было места для опыта и традиций. Реджина была уверена, что любое предложение Роба по перестановке ресурсов воспринималось советом как старческий маразм, и, увы и ах, было неудивительно, что спонсоры желали избавиться от надоедливого старика, который докучал их видению современного цирка. Миллс всё понимала без слов. Но единственная мысль, выбившаяся за пределы её контроля, была вовсе не о том, что она должна посочувствовать Голду и скорее уехать из этого города со своим сыном. Нет: единственной мыслью была та, что Цирк братьев Ринглинг ничто без Роберта Голда. — Как?.. — только и смогла прохрипеть она. — Они сокращают тебя по состоянию здоровья? Роб грустно усмехнулся, проведя ладонью по лицу: — Пока они только указали мне на то, что я немолод, — он скривился, не хуже поганцев-юнцов зная эту прописную истину, — и намекнули, что мне стоит проводить больше времени со своей семьёй. — И этот… — Реджина еле сдержала рвущееся наружу отвращение, — …Смолвуд, или мистер-как-его-там, подсиживает тебя? Голд запрокинул голову в очередном приступе смеха, отдающим светлой грустью — так Реджина поняла, что он давно смирился со своей участью. Ещё Реджина поняла, что слишком привыкла к отсутствию интриг в маленьком городке Сторибрук: люди там жили поколениями, зная друг о друге всю подноготную — строить интриги там было бессмысленно, а воевать не с кем. Она слишком отвыкла от огромной Филадельфии, где любой мог вспороть тебе спину ножом. — О, нет, моя дорогая, — недобро ухмыльнулся Голд. — Смолвуд является представителем совета спонсоров. Но, если ты хорошо помнишь традиции этого цирка, я, как действующий директор, имею право выставить кандидатуру собственного кандидата на эту должность. Тогда совет не сможет не принять её во внимание, и решение будет принято общим голосованием, — Реджина кивнула, прищурившись, не до конца понимая хитрую схему, которая, она готова была поспорить, уже родилась в голове заговорщика Голда. — Чтобы ты понимала, с кем мне приходится иметь дело: этот нахальный мальчишка явился в мой кабинет на прошлой неделе и битых полчаса настоятельно рекомендовал объявить его имя на совете, — Роберт весело рассмеялся собственной шутке. — Нет, ты представляешь? Он хочет, чтобы я объявил его своим кандидатом, тогда он убьёт двух зайцев одним выстрелом: на его стороне будут и совет, и традиции! Каков нахал, а? Как тебе это нравится? Реджина лишь покачала головой, представляя, что и с какой интонацией ответил Роберт Голд на подобное предложение. Она была уверена, что Смолвуд бежал от «старикашки с тростью» так, как будто за ним гонится стадо бизонов. — Он настолько мерзкий? — сморщила нос она. Роберт моментально стал серьёзным, нахмурившись: — Ты даже представить себе не можешь, насколько, — с плохо скрываемой ненавистью прошипел он. — Если он займёт это кресло, мои золотые пойдут побираться по бродячим циркам, а через полгода это здание разберут по кирпичикам. Реджина закусила губу, судорожно борясь с подступающей паникой. Несмотря на то, что она давно жила собственной жизнью, Цирк братьев Ринглинг занимал прочную нишу в её душе. Это место было скалой, которую невозможно сдвинуть с места или превратить в прах. Это место хранило слишком много отпечатков судеб: её собственной, её родителей, её любви. Это место должно было оставаться нетронутым, должно было оставаться местом, в котором замирало время. А теперь получалось, что её дому угрожала угроза; человек, отчаянно стремящийся прибрать всё к своим рукам, и единственное, что Миллс о нём знала, только то, что ей сказал Роб. А Роберт Голд всегда называет вещи своими именами. — Не понимаю, в чём проблема, — нахмурилась Реджина. — Просто выстави своего кандидата. С твоим чутьём ты не ошибёшься — тот, кого ты выберешь своим преемником, разделает этого Смолвуда под орех. Роберт Голд хмыкнул, а затем улыбнулся ей одной из своих самых завораживающих улыбок. Стало крайне неуютно, и Миллс передёрнула плечами: Роб редко позволял себе подобное в её отношении. — Проблема в том, моя девочка, что мой преемник ещё не знает о том, что я его выбрал, — её спина покрылась липкой испариной, и она взмолилась всем богам, чтобы прямо сейчас в неё попала молния. Всё, что угодно, лишь бы не слышать этих слов. — Точнее, преемница. Роберт Голд блеснул чёрными агатами своих глаз, и Миллс в очередной раз напомнила себе, что он редко позволял себе такой взгляд в её отношении. Редко, но метко. И из тысячи вариаций на вольную тему по всем параметрам она должна была выйти сухой из воды даже после такого взгляда. Не сегодня. Реджина хмуро наблюдала за его серыми носками на начищенном мастикой старинном паркете. В квартире на Честнат-стрит не было тапочек, потому что она не собиралась задерживаться здесь дольше, чем на два дня. Потому ходила по коридору в уличных шпильках, а Генри носился по её бывшей комнате в кедах. Но не Роберт Голд. Этот чистоплюй не желал марать полы священной квартиры своей покойной подруги пыльными ботинками. Если опустить её рычащий выдох и оглушительно хлопнувшую дверь директора вчера вечером, у неё оставалось не так уж и много. Если опустить её поездку к Голдам, чтобы забрать Генри, и учинённый ею же скандал на полтора часа, при котором Белль с детьми закрылась в детской, у неё оставалось не так уж много. Если опустить, что Грейс и Питер теперь считали её, очевидно, не меньше, чем самой страшной ведьмой из злой сказки — она так орала на Голда, что осипла — то у неё оставалось не так уж и много. Если опустить её любопытного сына, который, она была уверена, всё подслушал и сделал свои выводы, у неё оставалось не так уж и много. Если опустить всё это, у неё оставалось совсем чуть-чуть: только серые носки Роберта на паркете в столовой её родителей. Она не спала всю ночь, судорожно ворочаясь с боку на бок, и с каждым часом придумывая новый аргумент против. Она не хотела, не желала, противилась. Она была глубоко возмущена даже самой идеей того, чтобы стать директрисой Цирка братьев Ринглинг и сидеть в кабинете Голда вместо него. Она была глубоко возмущена самой идеей того, чтобы бросить свою спокойную размеренную жизнь в Сторибруке и переехать обратно в Филадельфию. Она была глубоко возмущена самой идеей того, чтобы каждый день видеть перед глазами Эмму Свон, которая в этой новой, никому ненужной жизни, стала для неё лишь болезненным воспоминанием потери. Она была глубоко возмущена тем, что Голд посмел явиться к ней на завтрак. Она была глубоко возмущена, и потому со звоном почти швырнула ему дорогущую фарфоровую чашку из сервиза матери, наполненную обжигающим кофе. И расстроилась, когда кипяток не выплеснулся ему на колени. — Никогда, — прорычала она в тысячный, нет, кажется, в миллионный раз. Роберт лишь ухмыльнулся, пронзив её насквозь своим фирменным взглядом «люди-всегда-делают-то-что-я-хочу-и-ты-не-станешь-исключением». — Мне кажется, ты не совсем понимаешь, от чего отказываешься, — вкрадчиво завёл он свою старую шарманку, и Миллс закатила глаза, еле сдерживаясь от опаляющего гнева. — Этот новый статус вернёт тебе, можно сказать, былое величие: только подумай, сколько своих идей ты сможешь воплотить в жизнь с «золотой» труппой… Она уже слышала все эти аргументы, и от одного звука голоса этого человека становилось тошно. Дура, какая же она трижды дура!.. Не надо было ехать на похороны Коры, не надо было возвращаться сюда и бередить старые раны, не надо было видеть новую незнакомую Эмму, не надо было… — У меня стабильная работа, которая мне нравится, и стабильная зарплата, которая меня устраивает, — она перебила одновременно и его, и собственные мысли, резким движением переворачивая блинчики для сына на плите. — Этих талантливых артистов будут называть «Золотой труппой Мадам», если ты приложишь хотя бы толику усилий. С твоим-то потенциалом… — Меня не привлекает мишура, ты должен помнить, что подобным меня не подкупить, — отбила она, наливая в высокий стакан молоко для Генри. Голд уставился на стакан в её руках, а затем сделал то, что Реджина называла переходом на уровень нечестной игры: — У Генри проблемы с одноклассниками, он особенный, одарённый мальчик. Он тяжело влился в коллектив школы, и ты планируешь отдать бедного ребёнка на сеансы детского психолога, — проворчал он тоном строгого отца, который Реджина слышала от него крайне редко. — Не проще просто поменять окружение вместо того, чтобы травмировать мальчика? Она задохнулась от возмущения, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не повысить голос: — Как ты узнал?! Роберт растянул губы в гадливой улыбочке: — Он сам рассказал об этом Грейс, а у моей дочери нет от меня секретов, — он сложил руки на столе в победном жесте. — Генри должен сам научиться справляться с социализацией, и я не думаю, что помощь квалифицированного врача ему повредит, — отчеканила она, сама не понимая, почему оправдывается перед Робом. Наверное, она всё ещё инстинктивно иногда видела в нём замену собственного отца, который никогда не видел внука. — И вообще, это грязный приём. Не впутывай в это моего сына. Голд поднял ладони вверх в жесте капитуляции, но ухмылка с его губ не сошла — она ещё не победила. Если этого человека способен победить хоть кто-то в принципе. — Я взяла авиабилеты на послезавтра, раньше не получилось, — холодно изрекла она. — Постарайся не донимать меня во время этих двух дней с моей семьёй, я собираюсь показать сыну город. А потом мы уедем, и ты сможешь решить свои проблемы без моего участия. Она скинула блинчики на тарелку, щедро посыпав корочку сахарной пудрой, и ненадолго зависла над кухонной тумбой, пытаясь вспомнить, где лежат столовые приборы. Голд за её спиной подозрительно молчал, и, когда она обернулась с тарелкой блинчиков в руках, он пронзил её насквозь нечитаемым взглядом. — Неужели, дорогая? — его тон изменился до неузнаваемости, и Миллс скорее почувствовала, чем поняла: он смирился, понял и принял, и теперь лишь пытался узнать что-то конкретно для себя, не преследуя меркантильных целей. — Неужели ты настолько сильно боишься, что её симпатичное личико будет мелькать перед тобой днями напролёт? Реджина Миллс, по неосторожности сковырнув с души болячку под названием Мадам, неестественно выпрямила спину, будто секунду назад проглотила кочергу. — Ты говорил с ней обо мне? Хотя бы раз за все эти годы ты говорил с ней обо мне? — полушёпотом спросила она, не зная, чего боясь больше: то ли ответа на свой вопрос, то ли расплаты за то, что этот вопрос всё же прозвучал. — Ни разу, — честно ответил он, вставая со стула. Вылил нетронутый кофе в раковину за её спиной, пока она стояла возле тумбы: побледневшая, с неестественно прямой спиной, отрешённая от всего мира и с дурацкими блинчиками на тарелке. — Завтра будет отвальная после представления — празднуем успех летних гастролей. Прошу, приди попрощаться. Он даже не добавил нечто вроде: «если ты всё-таки решила уехать». Или «если ты хочешь увидеть её ещё раз». Входная дверь едва различимо захлопнулась за его спиной, стянутой неизменным чёрным пиджаком, и она, судорожно выдохнув из лёгких застоявшийся воздух, поставила тарелку с блинчиками на стол. — Генри, завтракать! — позвала сына, отвернувшись к раковине, чтобы вымыть одинокую фарфоровую чашку. «В последний раз», — добавила про себя сама, потому что сказать это вслух было уже некому.