Птица с Фэрмаунт-авеню

Никогда не встречалась после с теми, которых когда-то любила. Это нехорошие встречи, всё равно как бы с покойниками. © М. Горький «Старуха Изергиль»

— Не так быстро, — Генри не отреагировал на её слова, и Реджине пришлось повысить голос до допустимого максимума в присутствии посторонних людей: — Генри, ты слышал?! Сын обернулся через плечо, кивнул, а затем поторопился в сторону лотка с мороженым более умеренным шагом. Грейс уже вовсю облизывала сахарный рожок, когда он достиг её, и Миллс, словно самка ястреба, даже с приличного расстояния заметила, как он дёрнул плечом — такой странно знакомый жест, который перешёл к нему в наследство от неё же самой. — Он жутко похож на тебя, — прокомментировал Голд ей на ухо. Реджина кивнула, тут же расплываясь в широкой улыбке: такое происходило всякий раз, когда ей говорили подобное; а говорили, надо сказать, крайне часто. Антракт объявили совершенно неожиданно: Реджина не успела заметить, как мимо пролетели первые десять номеров цирковой программы. Всё её внимание занимал собой манеж и «золотая» труппа, которая когда-то была её ближайшей семьёй. Многих она не узнавала, и по мысленным подсчётам отметила, что из старой гвардии в первом отделении выступили только Лукас и Бланшары. Дуэт Эммы и Джонса, конечно, оставили на финальный номер, и Миллс с нетерпением ждала номеров воздушных гимнастов, Гласса и Хантера. — Не знала, что у тебя теперь два наездника, — озвучила она свои мысли вслух, присев на диванчик в фойе. Белль, вновь взяв на себя троих детей, перешла от лотка с мороженым к поп-корну, и до Миллс изредка долетал весёлый смех Генри, утопающий в детском ропоте. — Ты о конях? — нахмурился Роб, и Реджина кивнула. — Нет, у меня только Элеонора. Она была прямо перед антрактом, ты же видела… — А Грэм? — перебила Миллс, в замешательстве прикусив ноготь на большом пальце. — Грэм ведь всё ещё в «золотой»? Голд сощурился, мотнув подбородком — знал, что Реджину неминуемо расстроит сей факт. — Увы, — пожал плечами он, — Грэм нас покинул три года назад. Миллс неверяще изогнула брови: — И ты вот так просто его отпустил?! — Ну, у него были веские причины, — ухмыльнулся Роберт. — Его жена родила двойню, с девочками было много возни, особенно поначалу. Ему предложили работу в Айове, там выступления не столь частые, как у нас: он смог и работать, и проводить должное время с семьёй. Реджина слушала его, раскрыв рот от неожиданных новостей, свалившихся на голову: — Жена? Дети? У Грэма? — она хватала губами воздух, не смея поверить в происходящее. — Ты шутишь. Он был убеждённым холостяком ещё со времён колледжа: никогда в жизни меня ни с одной девушкой не познакомил! — ревниво уточнила она. — И ты сам прекрасно знаешь, что твои доводы неубедительны: если бы ты держался за Хантера, ты бы просто снизил нагрузку, а не отправил бы его на поиски новой работы. Голд усмехнулся, покрутив на безымянном пальце обручальное кольцо: — Что ж, с этим тоже всё не было так просто, — он закатил глаза, произведя театральную паузу. — Дело в том, что после свадьбы Грэма и Кэтрин Киллиан был, мягко говоря, слегка не в себе — это мешало работать всем троим, ты прекрасно помнишь, сколько лет длилась эпопея романа между Нолан и Джонсом… — Стоп, — Реджина прикрыла глаза, в неведении шаря руками по обивке диванчика — всё это казалось ей просто невозможным. Она провела десять лет жизни на другом конце страны, и теперь, когда новости, что отгремели своей премьерой много лет назад, навалились на неё всей кучей, она просто не могла осознать всё за один присест. — Ты серьёзно? Грэм и… Кэтрин? — Мы все отреагировали также, поверь, — усмехнулся Роберт. — Но вот парадокс: они не замечали друг друга годами, работая в трёх метрах друг от друга двадцать четыре на семь, а потом… Всё изменилось. Голд замолчал, погружаясь в воспоминания, и Реджина едва заметно фыркнула: она была счастлива за друга. — Я никогда не верила в эти недо-отношения, — уточнила она, имея вижу Джонса и Нолан. — Киллиан ей не подходил — слишком безалаберный по натуре. И… Девочки? Двойняшки? — она широко улыбнулась, и Голд поддержал её в счастливом порыве радости: — Это прекрасно, хоть и, готова поспорить, довольно нелегко. Что Сидни?.. — испытующе спросила она, уже осознав, что, скорее всего, снова напала на тему обновлений в труппе. — Переехал в Оклахому. Вместе с Милой, разумеется, — улыбнулся Голд. — Я слышал, его сыну дали работу в местной больнице, и Сидни хотел быть ближе к семье, — Реджина печально улыбнулась: она надеялась на встречу с ещё одним старым товарищем. — Я уговаривал его, как мог, но ведь это же сын — сама понимаешь, аргументов у меня не было. Как ты сможешь заметить чуть позже, иллюзионисты будут приглашённые — я так и не смог найти Глассу достойную замену. Реджина кивнула, раздумывая ещё мгновение. Затем пожевала губу, слегка испортив помаду, и всё же спросила: — Мои мальчики?.. Голд подарил ей один из своих самых соболезнующих взглядов, и она кивнула, без слов понимая и его тоже: они оба были дрессировщиками тигров — не так-то просто расстаться с животными, к которым привязался всей душой. — Мы их продали, — печально уточнил он, сжимая руки в замок. — После твоего ухода было очень тяжело: у цирка наступили непростые времена. Укротителя найти не смогли, а содержать четверых тигров — дорогое удовольствие, которые мы не могли себе позволить, — Реджина раскрыла рот, чтобы задать очередной вопрос, но Роберт предвосхитил: — Разумеется, прежде я досконально изучил покупателей. — Совсем не то, что ты ожидала увидеть? — едва ухмыляясь, спросил Голд около получаса спустя. Реджина показательно скривилась, вновь переведя взгляд на арену. Там, по выстроенным на алом сукне витиеватым подножкам гордо и плавно вышагивала угольно-чёрная пантера. Гипнотизировала зрителей с основной дуги своим жёлто-карим взглядом, изредка воинственно подёргивая усами. Реджина не понаслышке знала: это была лишь защита, ничего не значащий жест со стороны животного; хищник боялся, но не наказания за неповиновение, а того, что не имеет достаточно ресурсов для нападения — для опытного дрессировщика разглядеть подобное не составляло труда. Рядом с грациозной пантерой небольшого размера — ещё подросток — по бархатному манежу мягко ступала дрессировщица; фигуристая девушка, закованная в чёрный нейлон лосин и туго стянутой у горла куртки. Её огненно-рыжая копна волнистых волос сливалась с красным покрытием арены, и по недавним переговорам Грейс и Генри Реджина уловила, что девушка выступала в образе Чёрной Вдовы. — Поверить не могу, что ты заменил тигров на… — Миллс на мгновение замолчала, пытаясь подобрать нейтральное слово, чтобы не обидеть Роберта, — …вот это, — наконец, выдохнула она. — Увы, — прошептал в ответ директор, — это лучшее, что я смог найти за неимением тебя. Он печально усмехнулся, и Миллс дёрнула плечом в попытке избавиться от назойливых мыслей, что в последние пару дней посещали её неоправданно часто: жалости к себе и утерянной возможности. Она не могла сказать, что жаждала повернуть время вспять: её жизнь давно сложилась так, как сложилась, и она была благодарна судьбе за всё, что ей пришлось пережить. Однако червячок сомнений, поселившийся в душе, мешал умиротворённому созерцанию. Когда номер дрессировки диких животных — если, конечно, молодую пантеру в сравнении с четырьмя бенгальскими тиграми можно назвать дикой — завершился коронным трюком с поеданием животным кусочка мяса с соломинки, зажатой между губ рыжей дрессировщицы, Реджина предостерегающе прикрыла глаза, убеждая собственное сердце стучать ровнее: остался последний номер программы, в котором, конечно, должны были выпустить цирковой воздух. Цирк братьев Ринглинг в нынешние времена славился непревзойдённым дуэтом Свон-Джонс, и некогда знаменитой Мадам, что неприязненно поглядывала на горожан Филадельфии с афиш, пришлось потесниться в душе Реджины Миллс: сколько не лей слёз, былого не вернуть. Когда свет притупился, и дымка зала засияла голубоватым свечением, они вышли из-за кулис вместе, держась за руки. Киллиан без всяких замысловатых трюков просто схватился за лебёдку и взмыл в воздух, утягивая девушку с гривой непослушных белокурых локонов вслед за собой. Они крутились. Складывались в кольца, разворачиваясь спиралью, застывали в различных позах, демонстрируя великолепно исполненные сложные трюки в двадцати пяти метрах над землёй; они парили, и Реджина чудом смогла усидеть на месте, отмечая лишь то, что за лебёдку держался лишь Килли — Эмма, напротив, находилась в воздухе лишь с помощью его рук и ног. Они обнимались, крепко прижимаясь друг другу, а после раскрывались в звёздах, цветах, едва касаясь друг друга кончиками пальцев. Они изображали дуэт влюблённых, в этом не возникало никаких сомнений, и зал благоговейно молчал. Реджина сразу почувствовала разницу каким-то шестым чувством: когда на арену выходила Мадам, зрители находились в напряжённом экстазе, рискуя зааплодировать в любой момент. Выступление Киллиана и Эммы будто погрузило почти тысячу человек в транс. Они загипнотизировали город робкими улыбками и взмахами рук; они поработили планету едва слышным дыханием и сном, что поглощал туманы и ливни. Они были одни целом, и у Миллс разрывалась грудь от непонятного доселе чувства; она просто не узнавала девушку, что переворачивалась в умелых руках Джонса под куполом цирка: блондинка была слишком покорной и податливой, с несвойственной ей нежностью и шармом влюбляя в себя каждого, кто успевал ухватить её хрупкую фигуру в тени звёздного купола. Когда зал взревел аплодисментами, Реджина вздрогнула настолько явно, что Голд странно и испытующе покосился на неё. В какой-то момент ей даже показалось, что он спросит, всё ли с ней в порядке, но Роберт быстро отвернулся, зашептав что-то на ухо жене. — Мама, мама, ты видела?! — бесновался рядом Генри. — Ты видела?.. Они… Они настолько волшебные, мама!.. Её сын буквально захлёбывался от восторга: еле дышал, проглатывая окончания и не находя слов для того, чтобы выразить гамму чувств. Реджина его понимала, потому благоразумно молчала, слегка хлопая в ладоши в полнейшем ступоре и трансе. Они стояли посреди манежа, заполненного мужчинами и женщинами в форменных куртках работников цирка. Белль увела детей поближе к лотку с безделушками на память о походе в цирк, а Голд под локоть увёл Реджину за собой. — Ну, как ты?.. — она слышала голос Роберта словно сквозь вату в ушах. — Я надеюсь, ты не против: я хотел бы показать тебе некоторые документы на права наших спонсоров, это важно и мне нужен твой совет, раз ты, к моему счастью, пока ещё в Пенсильвании… — Что это было?.. — хрипло перебила его Реджина. Мотнула головой, в ступоре оглядываясь по сторонам. Казалось, морок от заключительного номера программы спал с неё лишь сейчас, по истечению некоторого времени. — Что мы все видели только что, я тебя спрашиваю? Голд усмехнулся, не сумев правдоподобно скрыть свой смешок за кашлем: — Вижу, на тебя произвел впечатление последний номер, — всё же рушил уточнить он. — Не волнуйся, я уже видел подобное раньше: все так реагируют. Видела бы ты Белль после того, как она впервые посмотрела… — Они что, трахались под куполом цирка?! — взвизгнула Миллс, перебив Голда на полуслове, и лишь затем с удивлением поняла, что её голос завибрировал в сводах здания на две октавы выше. Голд поперхнулся. Затем поправил воротник рубашки, стряхнув с лацкана пиджака невидимые пылинки: — Хм, — глубокомысленно изрёк он. — Я бы, конечно, выразился несколько иначе. Например, Белль после просмотра Эммы и Киллиана сказала, что именно так в её понимании выглядит настоящая любовь. Но, не спорю, твой вариант также уместен. Реджина лишь закатила глаза, вытерев тыльной стороной ладони испарину, выступившую на лбу. Слишком много потрясений для одного дня. Слишком много, очень много — она просто не может чувствовать столько одновременно, она просто не выдержит… — Извините, — резво затараторил женский голос из-за её спины, — вы случайно зайца моего не видели? Реджина обернулась, встречаясь взглядом с зелёными глазами девушки в растянутом белом трико. Крупные локоны ярко-рыжих волос подпрыгивали на плечах от нетерпения, а улыбка была слишком белозубой — казалось, девушка была чересчур возбуждена, и Миллс узнала её именно по этой сводящей скулы широкой улыбке — новая дрессировщица «дикой» пантеры. — Проверь в гримёрке, — указал Голд, и тут же, за локоть притянув Реджину поближе к себе, представил: — Дорогая, позволь тебе представить гордость моей преподавательской деятельности — непревзойдённая и великая Реджина Миллс. Миллс, пристально оглядывая улыбчивую рыжую, удивилась, когда увидела, что широкая улыбка девушки увеличилась в размерах — казалось, ещё немного, и её рот порвётся. — Боже, ну конечно! — восторженно выдохнула она. — Та самая Мадам! — она почти хлопнула в ладоши, лучась неподдельной щенячьей радостью. — Счастлива познакомиться с Вами! — она протянула ладонь, едва не подпрыгивая на месте. — Зелена! Зелена Мэдер, дрессировщица! Реджина, выдавив из себя полуулыбку, благосклонно кивнула, пожимая протянутую руку. Рыжая бестия и Голд перекинулись ещё парой ничего незначащих фраз, прежде чем копна огненных волос девушки скрылась за шторкой кулис. Голд усмехнулся, указывая на то, что былая слава Мадам никогда не будет забыта, и Миллс изо всех сил сдерживалась, чтобы не пнуть его по больному колену. — Заяц?.. — переспросила она, указывая вслед девушке. — У неё же, вроде, пантера была, зачем ей атрибуты иллюзии? — Не обращай внимания, — махнул рукой директор, — Зелена несколько эксцентрична, так что не подавай виду, что… О, Боже, — он оборвал себя на полуслове, вглядываясь куда-то за плечо Реджины. В следующее мгновение его взгляд заметался между карим взором последней и кем-то, кто рассекал воздух за её спиной. — Обернись. Она была Эммой Свон и не Эммой Свон одновременно. Будто копией, сестрой-близнецом, что вдруг стала настолько реальной, что к ней можно было прикоснуться. Она как будто вышла из-за призмы зеркала, сохраняя общий вид, но меняя содержание. Реджина обернулась, вглядываясь в знакомый силуэт, что приближался к ней на всех порах, широким шагом огибая служащих цирка. Твёрдая походка и уверенный взгляд, смотрящий лишь поверх голов; прямо в сердце, словно пуля навылет. Встречный сквозняк, гуляющий по узким коридорам кулис, путался в её волосах, застревая в кольцах растрёпанных локонов. Сценическая причёска наполовину разрушена, оставив лишь чернильные невидимки чуть выше бровей: Реджина в каком-то оторопелом помешательстве отметила, что у неё сбриты виски на манер представителя молодёжной субкультуры. Потрёпанная борцовка, обнажающая крепкие мышцы рук и спины — расправленные плечи, словно крылья — никакой тебе больше сутулости от нежной девочки, что она запомнила у запасного выхода цирка. Никаких сбитых ног от погони за машиной её тогда ещё мужа — тёмно-синие джинсы без ремня, что болтались на слишком тонкой для них талии; больше никаких утягивающих лосин, что заставляли её сердце замирать в сладком приступе при одном взгляде на эту фигуру. Реджина видела, как она приближается, словно в замедленной съёмке — на деле же оказалось, что она слишком быстро ощупывала её взглядом с головы до ног — настолько сильно скучала, что такой тоски не смог бы вынести даже мир. Она замечала малейшие изменения, будто только вчера сидела в джипе мужа и в зеркало заднего вида, глотая слёзы, наблюдала за тем, как любовь всей её жизни бежит за машиной, на которой она уезжает в новую жизнь. Будто последний раз они виделись вчера, а не десять лет назад; будто всё это было только сном; страшным, чудовищным миражом, которого было не избежать. Она изменилась. Настолько явно и гротескно, что Реджине было сложно принять её образ вот так сразу, в одночасье. Она стала выше, определённо выше — шпильки Миллс остались той же длины, но теперь глаза Эммы были выше на пару сантиметров от её глаз, когда она подошла на расстояние шага. Фигура потерпела те же изменения; мышцы выпирали из-под кожи, рельефно переливаясь под хлопком борцовки, и грудь: больше, определённо стала больше. Черты лица постигла та же участь: скулы слегка выпирали, что придавало Эмме больше схожести с пернатым населением планеты, чем хотелось бы. Мягкий подбородок чуть заострился, губы изменили свою форму: или же Миллс так казалось, потому что сейчас уголки губ были опущены вниз, придавая лицу Свон напряжённый, хмурый вид. И глаза: о, эти глаза! Реджина неосознанно сделала шаг вперёд, стремясь разглядеть, но обман зрения не рассеивался: у этих прекрасных восхитительных глаз был другой цвет. Синий, оттенка грозового неба, и от былой чистейшей голубизны, переходящей в сизый туман голубиного крыла, не осталось и следа. Её глаза были синего цвета. Реджина сделала шаг вперёд. Затем переступила с ноги на ногу, продвинувшись ближе к Эмме ещё на пару сантиметров. Покрывая каждую часть её тела обожающим взглядом, судорожно вздохнула, и руки покрылись чередой мурашек. Она хотела обнять, заключить в свои ладони её лицо и целовать; целовать эти глаза до тех пор, пока не погибнет. Они встретились взглядом на полпути друг к другу, схлестнувшись в немом непонимании и неожиданности встречи, которая никогда не должна была состояться. Эмма остановилась в шаге от неё, чиркнув по красному сукну подошвой тяжёлого ботинка — где же твои мягкие ступни, ангел мой? Сколько времени прошло с тех пор, как ты перестала летать над манежем босиком? Сколько тебе пришлось пережить здесь, вдали от меня? Милая моя, твои глаза; что стало с твоими глазами, моя девочка? Не смотри на меня так, не будь ко мне так жестока… Синие глаза смотрели в тёмно-карие омуты поволоки всего пару секунд, но и этого хватило, чтобы лицо Эммы начало плавится перед взглядом Реджины — глаза слезились, наполняясь влагой. Синие глаза смотрели точно на неё, в этом не было ни грамма сомнений; рассмотреть что-то конкретное не представлялось возможным — это был просто взгляд, прямой и открытый, но не пускающий в душу. А затем Эмма просто взмахнула своими длинными, страусиными ресницами, и обернулась к Голду. — Ты видел, что на поперечных местах сидел Смолвуд? — её голос звучал ровно, и был много крепче и чуть ниже, чем у той девочки, которую десять лет назад Мадам звала своим ангелом. — Боже, как ты разглядела только, — подивился Роберт, опасливо переминаясь с ноги на ногу и чувствуя себя абсолютно и искренне лишним при этой встрече века. — Ты удивишься, Роберт, но из-под купола видно больше, чем с манежа, — мотнула подбородком Эмма. — Я надеюсь, что ты работаешь над этой проблемой, потому что мне некогда заниматься этим самой, — непреклонно выдохнула она, слегка поведя плечами, и обернулась ко входу кулис, будто торопилась настолько, что этот странный междусобойчик на троих не имел никакой ценности. Голд обстоятельно кивнул, положив ладонь на дрожащий локоть Миллс и слегка развернув её в сторону лестницы в административный корпус: — Я как раз хотел поговорить об этом с Реджиной, уверен, она поможет мне разобраться, — он шагнул в сторону, видимо, ожидая, что Миллс пойдёт следом, но брюнетка не сдвинулась с места, жадно глядя в лицо Свон. Эмма, казалось, лишь сейчас осознала весь абсурд ситуации: впилась взглядом в ладонь Голда, что лежала на локте Реджины, так, будто от этого зависела вся её жизнь. Взмахнула ресницами, вновь столкнувшись взглядом с карими глазами, что не сводили с неё взора. В карих глазах сквозила тоска; настолько необъятная и непроглядная, что любому, кто увидел бы, стало бы физически больно. В синих глазах на мгновение мелькнула паника, но и эта эмоция быстро прошла. Её заменило ледяное, почти каменное спокойствие, и Реджина Миллс только теперь поняла, насколько всё было плохо. Эмма не давала ходу эмоциям. Эмма изменилась не столько внешне, сколько внутренне: она полностью контролировала свою жизнь, своё тело и каждый свой вздох. Эмма была монолитна, настолько непробиваема, что сердце Мадам, что собиралось по кускам долгие десять лет, наполнилось пустотой; непроглядной теменью, в которой не было спасения. Эмма была не просто натянутой струной, ожидающей угрозы. Эмма была оголённым нервом. — Реджина?.. Ты идёшь? — слегка сжал её локоть Голд. Не касайся. Не касайся меня, слышишь? Я не смогу помешать, тебя убьёт. Миллс не сдвинулась с места, растягивая один взгляд на двоих непрерывной нитью, заковывая в памяти каждый взмах ресниц. — Эмма?.. — беззвучно, одними губами произнесла она. Я просто хочу почувствовать тебя; не будь так жестока, дай мне лишь прикоснуться… Синий взгляд проследил за её губами, выдохнувшими заветное имя. Проследил и остался непреклонен; не изменился ни на йоту, храня в себе предельное спокойствие и равновесие: ни грамма холода, ни грамма обиды. Ни понимания, ни жалости, ни тоски, ни страха. Просто взгляд невероятно красивых синих глаз. Эмма Свон взмахнула ресницами, прямо глядя в карие с поволокой глаза, и сказала только: — Привет. Она видела вспышки дурной славы и боль. В последние месяцы ей казалось, что именно боль она видела лучше, чем что-либо другое; острее, жёстче, с чувством и толком, с расстановкой, с пониманием. Любой другой человек, наверное, боль ощущал — это же так просто — тебе плохо, значит, болит. С ней было не так: она не чувствовала боли, она её видела. Кровавые всполохи алого зарева, медленно перетекающие в зелёный и синий. Словно крылья неведомой жар-птицы, они искажались перед её глазами, валялись по коридорам цирка мелкими осколками разбитых ею же самой зеркал. Жёлтые вкрапления глаз ласковой пантеры, что умеет хватать куски мяса прямо с губ, а в грозу забивается в угол клетки, урча и умоляя о защите. Сизо-коричневые куски ладоней обезьян, что ведут себя, словно малые дети: обожают каждого, кто принесёт фрукты, но легко могут порвать глотку за недоброе слово. Чернь огромного лошадиного глаза; кобыла, что была обречена на тяжёлую жизнь упряжки в силу своей непородистой масти, благодарно ела кусочки яблок с ладоней за то, что ей подарили дом и любовь. Бело-розовый клочок улыбки юноши, что совсем недавно был десятилетним мальчишкой, задирающим всех вокруг, а теперь мечтал стать особенным, не желая понять, что был особенным по рождению. Светло-коричневая небритая скула мужчины, что потерял всех и всё из-за своей гордыни; раскосый краешек зелёного глаза, что умел помогать другим, но не имел сил помочь себе; ярко-рыжий всполох длинного волнистого волоса, что терпеливо принимал тех, кто не был этого достоин. Боль была везде. Каждый звук, каждый шорох; каждое ощущение и каждое касание. Боль ловило любое чувство восприятия, и эта сила, что была непоколебима, разрывала в клочья надежду на завтра — она дарила лишь сегодняшний день. Крутись, мол, как хочешь, а твоё завтра всё равно станет моим. И завтра будет… Боль. Она сворачивалась тугими спиралями спазмов, рваными жилами, потом, смешанным с кровью. Она расползалась по голому паркету пёстрыми бликами, похожими на хвост павлина: грациозно и красиво, пугающе монотонно, обещая закончиться сейчас, но вернуться вновь через час или два. Она окрашивалась в чёрный, мигая окровавленным глазом ночи; она хотела поглотить, утопить в себе, забрать; она не знала пощады и милости, она не умела забывать и прощать. Боль пропитала насквозь каждый кирпич этого здания, но сосредотачивалась почему-то всегда именно в этом месте: маленькой комнатке, где всего пять лет назад переплетались между собой десятки разных судеб, сливаясь воедино общей профессией и зданием: цирк — дом родной. Общая гримёрка, что теперь была личной гримёркой Эммы Свон. Это значилось на табличке, прикреплённой со стороны коридора; просто её имя, выгравированное на позолоченном металле, и шершавая стена штукатурки рядом, на которой гвоздём и заботливой рукой шутника Джонса ниже было выцарапано: «Гримёрка Принцессы». — Нил сказал, что сегодня сбора не будет, — прощебетал мягкий и привычный голос откуда-то слева. Хлопнула входная дверь, звякнув раскуроченной ручкой, которую всё время некогда было починить, и кроваво-чёрные всполохи боли перед её глазами насквозь протаранил ярко-рыжий огонёк. Будто наглухо закрашенный чёрным холст породил ни к месту яркий мазок краски. — Я сказала, что никто не против собраться послезавтра — это же неплохо, правда? Понимаю, что такой успех хотелось отметить именно сегодня, но обстоятельства складываются не в нашу пользу. Отметим через день — тоже неплохой улов, как считаешь? Эмма моргнула, прояснив взгляд, и чернь перед глазами едва рассеялась, открыв взгляду теперь уже чуть больше, чем оранжевый всполох. Теперь она могла видеть растянутое трико и тонкую шею с редкими веснушками на плечах; привлекательной формы губы бантиком и зелёные глаза. Лицо в обрамлении каскада рыжины приблизилось, повышая голос: — Ты вообще меня слышишь, Эмма? Ты в порядке? Свон мотнула подбородком, пытаясь сказать хоть слово. Бесполезно: рот был полон вязкой желчи, и она, с трудом фокусируясь на собственных действиях, сглотнула. Разомкнула пересохшие губы, пытаясь казаться настолько вменяемой, насколько это только было возможно. — У меня голова болит, — прохрипела она, и, как только звук её голоса разрезал комнату на несколько монолитных фрагментов, чернота из глаз ушла. Она увидела лампочку возле зеркала с трюмо, светлые стены и окно, за которым темнел пока ещё летний вечер. — Очень болит голова… — Боже, — со свистом прошипела рыжая, метнувшись в сторону, и Эмма встала со стула возле трюмо, слегка покачиваясь на ослабевших ногах. Зелена уже вовсю рылась в карманах её куртки возле двери: извлекала наружу обёртки от жвачек и мятые купюры мелкого номинала. Наконец, вывалилась спасительная баночка обезболивающих, и Мэдер, каким-то плавным жестом успев налить воды, подошла ближе, насильно усаживая Свон обратно на стул и заставляя ту выпить таблетки. Она просидела без движения ровно минуту: столько, сколько всегда требовалось для того, чтобы злосчастная мигрень отступила. Зелена стояла рядом, сочувственно положив руку на её плечо, и обеспокоено вздыхала. — Легче? — мягко спросила она. — Да, — с облегчением выдохнула Эмма, переведя дух. — Прости, что ты говорила по поводу сбора? Зелена лишь понимающе улыбнулась: Эмма часто летала в облаках. — Нил перенёс на послезавтра, потому что половина труппы разъехалась по неотложным делам. Ты же не против отпраздновать чуть позже? — Да, — кивнула Свон, в каком-то забытьи припоминая, что ещё десять минут назад у неё была куча неотложных дел, которые требовали её внимания. — Да, конечно, без проблем. Мэдер кивнула, механически перебирая какие-то вещи на столике возле трюмо, а затем всё же обернулась, кончиками пальцев почёсывая свой лоб: — Ты уверена, что голова больше не болит? Я волнуюсь. Эмма мотнула подбородком, несмело улыбнувшись: — Всё в порядке, правда. Слишком многое навалилось в последнее время, не всегда получается справиться… — Зелена изогнула бровь, явно ожидая продолжения, и Эмма устало вздохнула, не до конца уверенная, что действительно собирается рассказать то, что ей привиделось, — …и я, кажется, видела кое-что… — Видела кое-что? — переспросила Мэдер, опираясь бедром на столик. — Да, — уже более уверенно ответила Эмма, стремясь как можно быстрее разобраться в собственных мыслях и покончить с этим. — Я кое-что видела, но, если честно, сейчас почти уверена, что мне показалось. Знаешь, так бывает; что-то вроде де жа вю. Когда тебе снится что-то, а потом ты как будто не можешь вспомнить, приснилось это или же произошло на самом деле… Рыжая понимающе кивнула головой и приготовилась слушать дальше, как дверь в гримёрку распахнулась. В помещение как всегда без стука вломилась взъерошенная Крошка Лу, сбив плечом вешалку для верхней одежды. — Эмма, ты никогда в жизни не поверишь, кого я только что видела рядом с Голдом!.. Эмма Свон, Принцесса Цирка братьев Ринглинг, увидела в раскосых глазах Руби собственное отражение: лицо синеглазой блондинки, что источало лишь панику и безграничное удивление, не находя объяснения тому, что происходит вокруг. — Умоляю, скажи, что не… — Да! — Блять.