Беспощадный хохот солнца

Самое горькое, самое, наверное, невыносимое в моём состоянии — это одиночество. Я мог бы поделиться со своими друзьями, рассказать им о том, что со мной творится — но заранее знаю: они не поймут. Как если бы я заговорил с ними на чужом языке… Конечно, они пожалеют меня — как пожалели бы раненого кролика (условность, конечно — в Телепузии все живые существа здоровы и счастливы, а кролики, эти могучие машины воспроизводства, по части физической мощи ещё и дадут нам всем фору). Предложат обняться, твёрдо веря в то, что перед блаженством растворения друг в друге не устоит никакая печаль, никакая тоска. Но мне будут неприятны их объятия. Я выйду из круга, чувствуя себя прокажённым, и мне станет только хуже: я раскрылся перед ними, я вывернулся наизнанку, сделался безоружным и беззащитным… но всё впустую, они не поняли, не приняли, не помогли, и теперь моя кровоточащая рана выставлена на всеобщее обозрение — а моим друзьям все равно. До меня доносятся их звонкие голоса. Я улизнул с прогулки — это не так сложно, Солнышко признаёт, что каждому из нас бывает иногда нужно побыть одному. По рассекает по холмам на своём самокате, сияющая амазонка; Ляля заворожённо следит за тем, как мяч, будто в замедленной съёмке, описывает в воздухе высокую дугу и ударяется о землю, чтобы снова спружинить к небу. Дипси, франт, примеряет свою шляпу, сдвигает её то на лоб, то на затылок. Тинки-Винки… Тинки-Винки, как предполагается, играет со своей сумочкой. На самом деле, теперь Тинки-Винки хранит в своей сумочке эти сочащиеся ядом страницы. Видит Солнышко, я завидую им. Они так искренне и беззаветно наслаждаются жизнью и обществом друг друга. Вот-вот раздастся клич: «Обнимемся!» — и они наперегонки поспешат друг к другу. Быть вместе — высшая радость для телепузика: какое-то коренное, первоначальное, физически ощутимое счастье, то, без чего жизнь стала бы серой и невыносимой, как без еды или тепла. Но я, кажется, почти разучился ощущать эту радость. Как если бы я ослеп. И при этом — как же я тоскую по утраченному единству, по пониманию!.. Но я исторгнут из круга. Нечистая совесть, тёмные бесформенные страхи грызут меня, закрывая мне дорогу в этот потерянный рай. И я не могу даже очиститься, покаявшись в своих преступлениях… потому что я их не совершал. А всё моя треклятая чувствительность, фиалковая (хе-хе) нежность! В Телепузии — это одна из тех прописных истин, что мы впитали с первыми пузи-сливками — есть место всем: телесамчикам и телесамочкам, красным и зелёным, тем, кто любит кататься на самокате и тем, кто предпочитает возиться со своей сумочкой. Но мне иногда кажется, что я не создан для жизни в Телепузии. Слишком впечатлительный, слишком тихий, слишком задумчивый, обращённый вовнутрь, а не вовне. Чувства и впечатления пускают слишком глубокие корни в моей душе, их не стряхнуть весёлой игрой, объятиями или дополнительной порцией пузи-блинчиков. Может быть, Ну-Ну понял бы меня? В последнее время я всё внимательнее присматриваюсь к нему. В его глазах читается необычная для жителя Телепузии печаль. И то, как он уклоняется от наших объятий... то, как он прячется по тёмным углам, предпочитая заниматься своей работой, когда никого нет рядом... Как жаль, что он всего лишь пылесос! Он ведь никогда не разговаривает с нами; собственно, у него даже и рта-то нет. А значит, мне не удастся с ним поговорить.