Огонь

Первый Дом Нолдор продолжает упрямится; Мелькор рассматривает варианты и бросается из крайности в крайность — на ходу менять планы, переплетать их и перестраивать запасные кажется Валар немыслимым, но, конечно, не ему. Валар всё знают — что-то получше, что-то похуже, но это так, мелочи; каждая Эпоха спланирована, каждое столетие — предначертано. Если какой-нибудь маленький эльда вдохнул пыльцу и чихнул — так задумано; падение яблока кому-нибудь на голову тоже необходимо. Время лодкой плывёт по течению воли Эру, и Он же создаёт ветер. Мелькор знает, что «всё» — понятие тонкое. Стихиям, создавшим материальный Мир, известен только курс течения; поворот туда, поворот сюда, пешку на Е4. Он знает, что им неизвестно и неинтересно, будут ли на пути времени скалы или живность; только Намо хватает любознательности смотреть за борт: присматриваться к теням вдалеке и прислушиваться к плеску плавников. Но Мелькор — не Намо; даже не Манвэ, который в критической ситуации может достать наспех нарисованную карту воззвать к Эру. Ни тому, ни другому не хватает воображения, а Мелькора с давних времён интересовало, можно ли ускорить или замедлить течение, приделать лодке мачту с парусами и завести её в море, натолкнуться на водопад или плотину; его распирало от жажды чего-то высшего, когда сознание посещала мысль спрыгнуть с корабля и узнать всё без промедления. Кроме него об этом никто не задумывался; так уж вышло, что он один такой, бракованный. И наиболее упрямый. Сейчас мятежный Вала не может спрыгнуть за борт, но его это не смущает; если для разлома цепей нужны нолдор, он возьмёт их в кулак. Первый Дом всё ещё упрямится; планы меняются так часто, что граница между замыслом и импровизацией теряется. Мелькор не считает восемь эльдар, упивающихся собственной гордыней, непреступными; Перворождённые склоны к слабостям. У Фэанаро много слабостей, но он слишком тщеславен, чтобы признавать или показывать это. Он весь кажется склеенным из гордости и заносчивости, и Мелькору остаётся только удивляться, сколько в этом гордом создании пылкого упрямства и холодного здравомыслия. На его фоне флегматичный и до омерзения добрый брат выглядит ещё более пустоголовым и непосредственным. Пока что Мелькор подчиняется приказам и вынужден дёргать за ниточки с мечом у горла, но в нём столько силы и уверенности, что без дара прозрения ясно — надолго он здесь не задержится. Фэанаро свободен и обладает властью, превышающей волю его сводных братьев и даже отца, стоящего над ним на ступень выше, только смирения в нём нет, простой наблюдательности — тоже. Он дышит самообманом и упрямством, цепляясь за свою позицию, как утопающий за протянутую руку. Мелькор быстро заметил эту брешь и теперь, глядя на принца, заливался смехом про себя. Он презираем Фэанаро; будущий Король называет его так, как не осмеливались называть даже Валар после его пленения, и говорит нормативными эпитетами, одним взглядом зачитывая все существующие на квенья нелестные определения, и смотрит на него, как на нечто жалкое, внимательно внимая предупреждениям о жадном до власти Нолофинвэ и его намерениях узурпировать трон, принадлежащий первенцу Финвэ по праву рождения. Постепенно Фэанаро поддаётся влиянию. Его упрямство лишь усугубляет положение, навевая совсем не те мысли, какие следовало бы, и притупляет здравый смысл; он не заметил, что где-то в середине монологов про свою полезность и влиятельность Мелькор начал вставлять факты, подтверждающие жажду власти единокровного брата. Как в памяти откладываются обрывки фраз про пользу оружия и готовность к войне в мирное время. Временами Фэанаро даёт понять, что он всё-таки эльда, жалкий и отвратительный эльда; Фэанаро грезит о глупых пороках вроде воспитания детей, любви к жене и искусстве. Иногда в нём просыпается тот, кого Мелькор смог воспринимать как нечто более значимое, чем обычная букашка; тогда Фэанаро может без отдыха славить свой род и силу эльдар нолдор, вынужденных подчиняться Валар и уважать эльдар ваниар, неспособных ни на что, кроме написания идентичных стихов. Он не похож даже на своих родственников; только в его внешности едва угадывается Финвэ, но пылкость принца, преувеличенная горячим нравом, искажает черты, практически лишая схожести со спокойным благодушным отцом. У него тёмные волосы и фарфоровая кожа; Фэанаро кажется бурлящим и самым ярким пятном акварели на скучно-сером полотне. Мелькор разглядывает острые изгибы костей и гладкие выступы крепких мышц; Фэанаро — дух, наверное, или какой-нибудь Майа, брось его в огонь, и он вспыхнет, разбив тонкую и прекрасную телесную оболочку, сольётся со своей ипостасью в безумном танце и покорит, сожжёт целый Мир. Огонёк свечи на лодке, способный уничтожить всю деревянную конструкцию и запылать на глади реки из-за одного неверного движения. Внешняя красота, талант практически во всём, начиная от риторики и заканчивая кузнечным делом, титул принца и первого наследника, обладание мощным голосом и авторитетом; извилины разума как будто распрямляются от одной мысли поискать в идеальном сборнике качеств какой-то недостаток, опущение. Нерданель до безумия любит своего мужа, Финвэ души не чает в своём первенце, а семеро сыновей видят в отце непогрешимого кумира; Фэанаро знает об этом и отказывается слушать откровенную ложь. Мелькора трясёт от ярости; удача — извечная проблема всех сказок — на стороне Фэанаро. Он макушкой достаёт до уха, иногда — до ключиц, но чаще сам Мелькор еле дотягивает до линии плеч Фэанаро. Менять облик не сложно, потешить самолюбие принца — посложнее; Перворожденные почти не замечают, как гневаются те, кто их ниже. Фэанаро смотрит на Мелькора в облике Нерданель и, замечая не присущий его озорной жене ледяной блеск в глазах, заливисто хохочет; не принц нолдор, не король нолдор, а могущественный, спесивый и огненный Айну, в силе уступающий всем Валар, в воле — только Мелькору, единственному, с кем он бывает на расстоянии вдоха. Его кожа белеет и покрывается мурашками, но голова автоматически поднимается вверх; королевская стать наблюдается так ясно, что Мелькор недоумевает, как принц может выглядеть величественнее короля. И что Фэанаро — не Айну и даже не Майа, просто эльда — скрывает в себе. Фэанаро поддаётся, познаёт страх. Фэанаро так боится, что даёт прямой приказ ковать мечи, потому что Нолофинвэ всё яснее даёт понять своё намерение устроить переворот; Мелькору остаётся только хвалить его дальновидность и храбрость действовать так, как никто раньше. «Страх» и «храбрость» тоже понятия тонкие. Шум кузниц отбивает марш победы; на искривлённых насмешкой губах остаются капли вина из личных погребов Фэанаро. Взгляд у Мелькора такой, какой подобает Валар — знающий, что междоусобная война прямо у них под носом неизбежна, — но выражение лица у него змеиное; Фэанаро нравится, когда он принимает для него облик жалкого смиренного эльда из ваниар или смешного глупого недоразумения из тэлери. Играть со змеёй намного веселее, чем с огнём; она ползает где-то у ног, невесомо целует кончики сапог и одним взглядом напоминает, что в её власти обратить хозяина положения в раба. Змея злопамятна, и это придаёт вину Мелькора особенный вкус, атмосфере его скромного дома — некую негу. Фэанаро неосторожно откидывает голову назад и слушает планы Нолофинвэ, ловя взглядом то, как в льдистых глазах Мелькора бушует буря, как тени комнаты странно шевелятся. Глаза у него жутко-бледные, не в сравнение с плавленым золотом его ярких очей; Фэанаро улыбается, чувствуя на языке ядрёный привкус снега и пепла, вкус Валы — Телперион близок к апогею, только дети уже выросли, жена навещает своего отца, а Мелькор принимает привычный себе облик и, нависая над ним, тянет ласково и осторожно: — Я желаю тебе только блага. Мои силы могут дать тебе несметные полномочия. Я люблю оказывать тебе услуги, особенно когда ты интересуешься своим братом-предателем. Фаэнаро подчиняется, почти верит; неверие стынет в пронзительно-огненных радужках. Ледяные пальцы оставляют на плечах принца ожоги, на его губах блестит иней, а Вала упивается, ощущая треск тонкой грани упрямства и слыша чуть невнятное от вина: «Лжец». Внутри Фэанаро такой горячий, что Мелькор ещё раз с сомнением глядит на искажённое от наслаждения, красивое лицо. — Я интересуюсь, — хрипло и порывисто шепчет Фаэнаро. Он цепляется за Мелькора с такой силой, что хрусталь его кожи покрывается трещинами; огненные капли крови падают угрожающе близко к принцу, а тот не может оторвать взгляда от кривой улыбки и безумно красивых глаз. Первый Дом упрям; к другим или к себе — здесь граница тонкая.