Яд из серебра

- Да клянусь же я вам! Я с ним говорила, а он не сказал ни слова, даже не взглянул на меня, как будто просто не слышал! - Изао, страшно взволнованная увиденным и не менее страшно раздраженная тем, как теперь её слушают, глядит по очереди то на Торна, то на Бэтти, но должного отклика ни в одном из них не находит. Торн смотрит на Птицу, явно желая выслушать историю от её лица, чародей так и вовсе глаз не открывает, хотя не спит, просто крутится с бока на бок, лёжа среди подушек, и говорить потише не просит, значит слушает. Птица же только вздыхает, недовольная то ли собственным слишком скорым возвращением во дворец, то ли вот этими вот разговорами о его величестве, которые она, как королём назначенная госпожа, - и как его дорогая подруга, - должна бы остановить. Должна бы, а встревать не хочется – после возни с артисткой, долгой и малоприятной, делать не хочется вообще ничего. Та, теперь совсем очевидно, что блаженная, путь до дворца вела себя тихо, опасаясь стражей и их мечей, а как осталась с травницами и служанками наедине – принялась вырываться, кричать совершенно несвязную чушь - не кусалась разве что. Зато разбила Эрсель пару каких-то склянок. Антье тогда пришлось остаться тоже, - должен же быть кто-то за главную, хотя бы вида ради, - и наблюдать, как девушку после долгих уговоров уняться удаётся осмотреть, вымыть и переодеть. Ранена она нигде не была, не считая мелких синяков и ссадин, а, чуть успокоившись, даже представилась. Безумную звали Мара, хотя откликалась она на это имя через раз. А вот Квинза не откликался вовсе, даже когда Птица для того, чтобы позвать его, вышла в коридор, дошла до первого попавшегося угла и для убедительности топнула ногой. Долго стоять там, ожидая духа, не удалось – из лазарета послышался очередной грохот и возгласы, и пришлось вернуться, увидеть, что Мару теперь пытаются накормить. Бабушка Эрсель, старуха Олиана, отведя Антье в сторонку и показав ей какой-то флакон, шепнула доверительно: - Мы, госпожа, кто эта девушка не знаем, и объяснять не требуем, но она страшно больна. А мы тело лечим, не душу. Если желаете при дворе её оставлять, что опасно… Пусть вот это вот пьет. Там всё: и валериана, и ромашка, и мята, и даже мак. Успокоит её хоть немного. Птица нахмурилась, понимая, что успокоит подобное средство вот уж совсем не «немного», но велела прямо сейчас добавить пару капель артистке в еду. Уточнила строго: - Но не больше. Без моего позволения ей ничего не давайте. Там, на площади, она иначе себя вела, перед толпой выступала уверенно. Должно быть, просто испугалась сильно. Пройдёт. Велев до возвращения короля оставить Мару в лазарете, Антье поднялась в гарем и там безжалостно разбудила колдуна, спящего у Торна под присмотром, выспрашивала про духа, про то, зачем ему могла понадобиться эта девчонка, да ещё и так внезапно, но не получила даже намёка. Бэтти, сонный и бледный, разводил руками и говорил, что предупреждал ведь, что Квинза непременно попросит какую-то гадость, вот он гадость и попросил с улицы приволочь. В гареме Птице удалось просидеть до самого вечера, из лазарета за ней не посылали, значит там всё было тихо. И, дождавшись, пока королевская процессия из военного корпуса вернётся, Антье ждала теперь, пока братья с дороги отдохнут, чтобы поговорить об артистке и сходить на неё взглянуть, и наблюдала за тем, как Изао не унимается. - А на ту девушку, на девушку смотрел так, словно велит казнить её на месте! Уж тут Птица наконец подбирается, велит сердито: - Изао, хватит. Не было ничего такого. Задумался он, вот и всё. Изао взмахивает руками: - Вы не видели! Вы тогда только подошли! - Заканчивай. Антье, встав и к двери направившись, жестом Торна, как единственного внимательного зрителя, уводит за собой - он с ней сейчас отправится к братьям, а затем в лазарет, чтобы одной не так волнительно было. Изао, вздохнув, направляется было за ними, - они ведь везде всегда ходили втроём – госпожа и по спутнику за каждым её плечом, - но колдун, до того ни слова не проронивший, вдруг ловит её за руку и уйти не даёт. Приподымается с подушек: - Я верю тебе. Не замечал за ним ничего такого, наверное, но верю. Ты девушка умная, не стала бы выдумывать. Расскажи мне всё ещё раз, и поподробнее. И она рассказывает. Даже то, что выкрикивала перепуганная артистка, тыча пальцем то в Птицу, то в короля, то куда-то совсем в сторону, вспоминает дословно. Бэтти хмурится, словно что-то для себя в этом понял, но что - не говорит, благодарит только и отпускает. Следующим же утром, услышав о том, что артистку во дворце пока что позволено оставить, у травниц под присмотром, до тех пор, пока дух не решит объявиться и объясниться, он спускается в лазарет сам, подмигнув Торну и солгав, что просто идёт пройтись коридорами, голову проветрить, и, нет-нет, на этот раз точно нигде не упадёт. Не спеша особенно, в коридорах вертится по сторонам и имя духа своего шепчет под нос, взглядом его ищет. Но Квинза не появляется, зная, видимо, о чём будут спрашивать и не желая отвечать. Лекарку чародей в лазарете застаёт одну, старшую. Вежливо представляется и, как ни в чём не бывало, просит чудо, приведённое с площади, ему показать, мол, очень уж любопытно. А как та интересуется с доброй насмешкой, знает ли госпожа об этом его любопытстве, знает ли он, что у чувства этого на поводу лучше не ходить, Бэтти с ответом теряется, причем так, словно что-то его отвлекло, и все заготовленные заранее отговорки он забыл разом. Он смотрит на старуху, внимательно, с подозрением, и тогда, явно в чём-то для себя убедившись, спрашивает: - И каков ваш дар? А та кивает несколько раз всё с той же беззлобной насмешкой, мол, молодец, угадал, почувствовал, что ж не сразу-то. И разводит морщинистыми руками, указывая на стол, за которым сидит, на травы и склянки, разложенные на нём: - А ты как думаешь, мальчик? Олиана смотрит на колдуна, точно на ребёнка, - хотя седины в его волосах побольше, чем в её, - и Бэтти этого взгляда даже смущается. Или вопроса своего глупого – лекарка перед ним, ну, очевидно ведь. И не зря же Эрсель всё бабушку свою талантливой называла. - А ты у нас, я слышала, чтец? - И слегка провидец. Случается. – Чародей воздух перебирает пальцами у собственной головы, демонстрируя, что с ним случается. А травница вздыхает как-то понимающе и тяжко: - Ужасно. И, так же тяжко поднявшись с места, проводит его к артистке, взяв сперва с наложника обещание никому о том, что он о ней почувствовал, не рассказывать. И тогда и она, в свою очередь, госпоже о его визите не скажет ничего, если, конечно, Птица сама сюда не нагрянет за это время. - Стара я уже руками лечить. Не хочу последние силы отдать на какую-нибудь дурость. Сама решу, кому помочь. Бэтти не столько кивает, сколько просто склоняет голову: - Ждёте достойного случая, понимаю. И заходит в комнату, отведённую артистке. Та, жутко растрёпанная, но на вид спокойная, сидит на полу, спиной откинувшись на постель, и без того вьющуюся прядь на палец накручивает. Увидев гостя, сообщает ему как-то отстранённо: - Она солгала тебе. И тогда чародей замирает в дверях, настороженный и изумлённый. Голову набок склоняет, вглядываясь: - Ты… Знаешь кое-что, да? Я тоже. Иначе, чем ты. Но тоже кое-что знаю. Когда Птица заглядывает в лазарет, проверить, всё ли там в порядке, она застаёт колдуна сидящим с Марой на полу – он читает вслух с её рук, с кончиков её волос, девушку этим явно замечательно развлекая. Антье он затем признаётся, что, хоть и начитался с перебором, не понял всё равно ничерта. - Она явно видит что-то. Как и многие так же больные, впрочем. Квинзу вот увидела тогда в переулке с вами. Или он сам ей показался… Не поймешь. – Бэтти бредёт за госпожой обратно в покои гарема, руками при разговоре машет ленивее, чем обычно, видно, от магии устал, - С порога меня знаете, чем встретила? Сказала, мол, лекарка мне солгала. А она мне перед самой дверью обещала вам не говорить, что я нос сую не в свои дела. А сама вон за вами послала. Птица, почему-то усталая тоже, возражает: - Не посылала она. Я сама пришла. *** Халеду кажется, он всё время спит. Наяву. Ходит, как околдованный, среди золота дворца и доспехов выискивая золото совершенно иного толка - юношу этого чужеземного, о котором колдун ему «думай головой», о котором «Даршану расскажу», о котором, чаще всего, просто «не надо», как страшное, грозное предупреждение. Халед никогда не знал страха, перед Даршаном тем более, и головой на плечах не хвастался никогда - повязка тому подтверждение. А потому каждый раз, как наложник мелькает где-то в коридорах, он невольно подаётся вперёд - кивнуть в знак приветствия, просто получше приглядеться, мгновение, может быть, остановить, вынуждая самого юношу остановиться, понять, кто делает шаг ему навстречу и ускорить шаг собственный. Халед раз за разом смотрит, как от него убегают, и вспоминает всё, что знает об этом юноше. Он знает, что имена у них на одну букву, а его имя - чужое, но не западное. Чародей говорит, что ещё кто-то ему сказал, что Хало по-северному будет «смерть», а воин отмахивается. Где Север, где смерть, а где эта златовласая красота. Он знает, что чаще всего Хало спокоен и задумчив, что бывает надменен, если тронуть, что волнение скрывает неумело. И что никогда не выглядит радостным. Или умело скрывает радость… Халеду думается: это вряд ли. Он для себя решает, что юноше здесь, как в клетке, и, ища тому подтверждения, смотрит внимательнее, пока однажды не застаёт его в одном из коридорных тупиков плачущим и… кажется, молящимся. Халед никогда не слышал западных молитв, но догадывается по крестику, простому, железному, который Хало сжимает в сложенных замком руках, по позе - юноша, опустившись на колени прямо перед стеной, что-то шепчет, то опуская, то подымая взгляд. И в шёпоте этом, - западный Халед разбирает плохо, - слышится ритм. Услышав за спиной шаги, - не подкрадёшься неслышно в железе-то, - Хало вскакивает рывком, оборачивается, замирает, не успев ни слёз отереть, ни крестика спрятать там, где он до того был спрятан. Глаза его, то ли горем, то ли молитвой опустошённые, вместе с ним замирают. Из них течёт без прекращения. - Ты… Следишь за мной? - Говорит он четко, но губы дрожат. Халед удивлённо оглядывается, так, словно вопрос мог быть адресован не ему, а кому-то ещё, стоящему позади. Возможно, он и попадался наложнику на глаза куда чаще любого другого стражника, но слежкой бы это не называл. - Здесь… - Голос у него низкий, гудящий, а сам воин кажется даже слегка растерянным, разводит руками, - Коридор. Мол, чего ж ты хочешь, он на посту, углы вон добросовестно проверяет, а в одном из них - вот. Хало, видимо, сочтя такой аргумент убедительным, подбирается, равняет спину. Произносит привычное: - Нам нельзя находиться наедине. И хочет было уйти, между воином и стеной проскользнув, но его останавливают за плечо и на попытку вывернуться, возмущённую, нервную, не отпускают. - Да что ты себе позволяешь!? Я… - Прежде, чем Хало успевает пригрозить, что сейчас закричит, что сейчас позовёт на помощь, что заплаканный он уже вон как кстати, ему тычут платок, расшитый кривоватыми узорами. Кажется, спирали?.. Воин усмехается себе в усы, указывает пальцем в железе на чужое лицо: - Прямо так пойдёшь? И тогда платок из его рук принимают. Прежде чем уйти, Хало сдержанно, сухо его благодарит, возвращает платок обратно и просит, - просит так, будто приказывает, строго и слегка отчаянно, как опальная королева, - никому об увиденном не говорить. Никому - считай, чародею. И Халед соглашается. Соглашения оказывается мало - с него требуют пообещать и он клянётся, раздумывая, что же юноше так важно скрыть: Слёзы? Крестик? Молитву? В следующий раз, когда удаётся подловить наложника в одиночестве, Халед снова берёт его за плечо и в ответ на негодования предлагает кое-что показать. Обещает, что если юноше не понравится, он и взглянуть на него более не посмеет, завяжет себе второй глаз. И ведёт его коридорами, оставив напарника на посту одного устало закатывать оба глаза, в небольшую комнатку, припрятанную в одном из тупиков. Дверь её, хоть и не прикидывается стеной, почти незаметна. Хало поглядывает на неё с недоверием, на воина - с ещё большим, а дверь оказывается не заперта. За ней - комнатка совсем крохотная, решётчатое окно в искусный узор, от которого солнечный свет таким же узором по стенам. И пусто. Халед говорит, сам не знает, что здесь должно быть. Нашёл, мол, комнатку эту во время одного из караулов, и так с тех пор никого в ней и не видел ни разу. Снова берёт наложника за плечо, пока тот не замечает. - Ты бы мог приходить сюда, когда хочешь побыть один. Или помолиться. В гареме, небось, для этого шумно. В гареме всего четверо. И с десяток комнат для них. Но Халеду почему-то кажется, что к шуму это отношения не имеет никакого. Он, как не пройдёт у дверей туда, слышит хохот. Хало медленно кивает на чужую руку на своём плече, поднимает на воина совершенно стальные глаза: - Я королю принадлежу. Уже много раз говорил тебе об этом. Если нас вместе увидят, кричать стану, скажу, что силой меня держишь. Халед безразлично хмыкает: - И говори. Я отрицать не стану. И только тогда отпускает его плечо. Хало убегает снова, тревожно оглядываясь по сторонам, но в комнатке этой впредь появляется с удивительной частотой. Халед знает, что на Западе молятся ангелам, и удивляется даже, как много, оказывается, этому юноше нужно им рассказать. Когда сталкиваются по выходу из комнатушки этой, наложник сперва вздрагивает, будто его поймали на преступлении, затем, осознав, кто перед ним, вздыхает: - Я его величеству расскажу, что ты за мной ходишь. Воин усмехается, точно вовсе не понимает ситуации. Или понимает её лучше. Или просто иначе. - Рассказывай. - А если он казнит тебя за это? – Одной рукой Хало прячет крестик под одежду, и интонации в его словах нет совсем никакой, кажется, что молитва измотала его настолько же, насколько чары изматывают Бэтти, даже на гнев, на этот его, красивый, не осталось. - Значит, буду казнён. – Халед заслоняет ему собой любой путь из возможных, остаётся только эта дверца за спиной, - И если так, то перед смертью я просто обязан тебя поцеловать. Наложник делает шаг назад, стражник – к нему. Но лишь для того, чтобы можно было продолжать говорить тихо. Не прикасается на этот раз, только предлагает: - Позволишь, всего раз, и я буду в долгу. Желание твоё исполню. Одно. Любое. Хало думает с мгновение, внимательно смотрит воину за спину, насколько позволяет рост, и тогда, привстав на цыпочки, целует сам, не коротко и не долго, будто специально так, чтобы хватило на одно желание. Халед, ожидавший отказа или позволения, но никак не самого поцелуя, забывает даже как следует отвечать. Думает, что эти губы целовали короля, что они же говорили с ангелами, или его самого сейчас целует ангел. Думает, что надо было предлагать не одно желание, а сразу свою жизнь, глядишь, наложник подарил бы ему на пару мгновений дольше. - И чего ты хочешь? Хало сперва жестом приказывает позволить ему пройти, и, только поравнявшись плечом к плечу, отвечает: - Пока - ничего. Потом придумаю. Только не забудь. И уходит, не убегает. В спину его убеждают, что забыть о таком невозможно. *** Стоит Бэтти закрыть глаза, он вспоминает о том, что видел - жемчужинки на тонкой золотой цепочке, - ясно, чьё украшение, - пряди волос, - тоже ясно, чьи, - покачивающиеся в такт плавным движениям, и стены королевских комнат, занявшиеся огнём. Он не чувствовал ни запаха дыма, ни жара, идущего от огня, даже треска его не слышал, но зато ощущал, как легко и мягко двигаются чужие бёдра на его собственных. А ещё чародей множество раз смотрел на эти стены с этого самого места, - с постели, то есть, - и потому уверен, что не путает ничего. Это королевская спальня горит. И двое на королевской постели развлекаются, один - златовласый с кинжалом, другой - он. Или же не он, этого вот так не понять. Бэтти при первом же удобном случае, пользуясь творящимся в гареме беспечным весельем, в шутку затаскивает Хало себе на колени и думает: не так и легко. Да и не мягко получается ничерта - колются его собственные кости. Значит, в том видении он был сильнее. Значит, в том видении он был не собой. Не над ним, значит, заносили кинжал. В самом кинжале колдун, кстати, тоже не сомневается - он рассматривал его раз сто до этого, любуясь узорами, ещё столько же раз рассмотрел после, убеждаясь. - Я не знаю, что мне и думать. - Признаётся он Торну той ночью, когда из-за мыслей не спится совсем. Ему не спится. А южанин вот спал, но теперь на постели садится, трёт глаза, приглашающе отгибает край покрывала. Чародей, с готовностью под него забравшись, к Торну прижавшись поближе, видимо, так желая его спокойствия себе зачерпнуть, объясняет коротко, что видения бывают смазанные, странные, с ног на голову поставленные, где происходит то, что на самом деле вот уж никак не может произойти, - в горящих покоях не может быть ни удовольствия, ни убийства, - и воспринимать их стоит тогда, как загадки. А сейчас загадка сложная слишком, подсказку бы к ней. - Я бы рассказал, - шепчет он, - Всё бы тебе рассказал, что видел. Да мне не велели. И не сказали даже, почему. Я его, духа своего, зову, а он не приходит. Вот возьму и… Торн, - ему сейчас не интересно ровным счётом ничего, даже видение, потому что спать хочется дальше, - обнимает Бэтти за плечи, ложится сам и вынуждает с собой рядом лечь. - Не надо. Ничего мне не говори, раз так приказали. И не думай. Лучше сделай что-нибудь, что угодно. Завтра, вот сразу как проснёшься. А сейчас спи. Южанин это почти бормочет, уснувший наполовину. Сам, наверное, не понимает, что предлагает делать – вот завтра с утра, по пробуждению сразу, предотвращать убийство их синеглазого величества и, видимо, пожар заодно. Но действует это, как хорошее заклинание – Бэтти закрывает глаза, видит этот кинжал, поднятый высоко, и слышит, как само Колесо ему улыбается, насмешливо, но по-доброму. Ему кажется, это сейчас и была подсказка, сказанная устами засыпающего. Он на следующий же день, отыскав Итике, ту пустынную фею с косичками, вручает ей этот кинжал и просит от него избавиться. - Тебе можно из дворца выходить. Вот как будешь, возьми его с собой, и что хочешь дальше - продай, на улице оставь, в море выбрось. Что хочешь. Зачем - не спрашивай. Не могу сказать. Девушка вертит кинжал в руках, любуется резной рукоятью, вынимает из ножен, пробует пальцем лезвие и протягивает обратно. - Я на рынок пойти хотела… Но не скоро, дня четыре через. А обратно колдун не берёт, головой мотает со звоном серёжек. - Пускай у тебя останется. - А если потеряю?.. Итике неуверенно смотрит на оружие снова. Думает, какое оно, должно быть, дорогое, раз такое красивое. Даже брать страшно. У неё самой-то из серебра только колечко, потёртое, старое, тоненькое, на указательном пальце. А чародей, весь в серебре, предлагает вот что. И даже руки за спину прячет, мол, назад не возьму. - Потеряешь - и вовсе прекрасно. Я прошу лишь, чтобы его здесь, во дворце, больше не было. Или чтобы никто найти не смог. - Видя, что Итике ещё что-то возразить собирается, строит лицо построже, - Забирай, сказал. Он дорого стоит, продай и купишь себе, что захочешь. Нитки вон, например, золотые. Чудеса свои вышивать. И девушка забирает, цепляет кинжал за пояс своего платья и обещает его на эти четыре дня у себя в постели спрятать, чтобы никто не видел. *** - Так носить опасно, хоть он и в ножнах. - Воин, сойдя для того с поста на целый шаг, окликом останавливает Итике, приметив кинжал, заткнутый за слишком узкий для этого пояс и оттого опасно покачивающийся. Того и гляди - свалится прямо на ногу. - Откуда он у тебя? Девушка с радостью останавливается, вынимает оружие, - не из ножен, только из-за пояса, - и протягивает ему. Улыбается загадочно: - Мне отдали, в благодарность. Позволили продать. Я и продам, как попаду на рынок. Красивый, правда? Халед вертит его в руках, - серебро ножн с золотом доспеха не сочетается, - и ей возвращает. Кинжал красивый. И ему знаком. - За что же тебя так благодарят? - За то, что друга твоего в чувства привела, когда он в коридоре упал, позвала на помощь. Стражник хмыкает, мол, понятно. И ничуть не верит. Знает он, что если бы Бэтти, каждый раз как падает, благодарил поднимавших его, полностью бы разорился. Он делает шаг назад, в то точное место, где его пост, и это кажется окончанием разговора. Итике чтобы разговор кончался не хочется, так что кинжал она не прячет. - Я вот о чём хотела попросить тебя… - Начинает она неуверенно, на ходу придумывая, о чём же это она хотела просить, - Я, как видишь, и носить-то оружие не умею, не то что в руках держать. Не научишь меня? Не только держать, конечно же, а, может… Простому чему-нибудь?.. У тебя самого вон меч какой. Халед усмехается недоверчиво: - Ты ж его продавать собиралась. А Итике и не спорит: - И собираюсь. А я себе другой куплю, проще, без украшений всяких. И полегче, а то этот тяжёлый будто… - Будто… - Воин кивает понимающе. Видно ему, что девушку вовсе не как с оружием управляться интересует, но соглашается. Спрашивает только на всякий случай, на кого ж это Итике надумала нападать. Она, этого не придумавшая, разводит тоненькими руками, - вот ими уж точно не кинжалы держать, - и говорит, что не нападать, а защищаться, что кроме неё самой постоять-то за неё некому, вот и приходиться учиться. Перед кем она там собралась за себя стоять Халед даже не спрашивает, - знает, что ответа не будет, - и они договариваются, как кончится его караул, идти упражняться в зал для тренировок. На тренировке воин грубоват, но Итике нравится. У неё слабые руки, у неё тонкое платье, она ничегошеньки не понимает, и получается у неё почти ничего. Но ходят они в пустующие залы по вечерам три дня. Она обещает за это Халеду, что когда кинжал продаст, вышьет ему золотыми нитками обережное-что-угодно, а он усмехается. Не то что бы ему нужны были эти спирали, но отказывать Итике кажется уже не грубостью - просто жестокостью, а ведь он не жесток. А спирали красивые, как и сама Итике, замечательно отвлекающая его эти три вечера от того, чтобы бродить по коридорам в поисках Хало и спрашивать, не выдумал ли тот наконец желание. Итике ходит усталая, но счастливая, думает даже, не отложить ли поход на рынок ещё на день-два, но решает, что это было бы слишком. А как на четвёртый вечер приходит в свою комнатушку взять кинжал, чтобы в последний раз потренироваться, замирает у входа. Слуги ещё в свои комнаты не сошлись, рано, - это она уже сейчас себя свободной назначила, к воину поспешила, - но кто-то сидит у её постели на корточках, руками забравшись под простыни. И ищет. Она сразу догадывается, что. И кто перед ней понимает тоже сразу - золото, одетое в золото, один из любимцев короля. Итике отступает на шаг - броситься прочь, пока не заметили. Рассказать колдуну, что за кинжалом пришли, - а ведь он велел его прятать, а она не прятала, игралась с ним каждый вечер в зале, в который любой войти может, - рассказать, кто пришёл за ним. Она знает, что ходит бесслышно, что это особый её талант, но этот юноша вдруг оборачивается. Поднимается с кинжалом в руке, красивый, но бледный. Приказывает: - Стой. А она не слушается – ещё шаг, и бежит. Там, у комнат слуг небольшой коридорчик, за ним - лестница, длинная, каменная, вниз. Не успевает Итике и ступить на неё, как хватают за плечи, рывком разворачивают. Руки у юноши в украшениях все и не то что бы сильные, но уж точно сильнее всего её сопротивления - она ему по плечо, если не ниже. Дёргается раз, второй, по сторонам оглядывается - никого, одни коридорные стены. А её держат, держат просто, за плечи пытаются отволочь от лестницы, она чувствует, как упирается изо всех сил, будто со стороны слышит, как её собственный голос грозится позвать на помощь, а затем вдруг - земля уходит из-под ног и от падения вздымается платье. Итике жмурится от страха, но перед этим видит его - наложника в золоте, с руками, вытянутыми вперёд, с лицом белым-белым, а за ним - фигуру, тоже в золоте, только в железном. Она и крикнуть не успевает до того, как спирали, похожие на те, что она вышивает, закрутятся у неё перед глазами ненадолго и скроются в гулкой тьме. Халед, - он лишь пришёл немного поторопить её с сегодняшней встречей, - щурит единственный глаз, всматриваясь. Девушка лежит далеко внизу, у подножья лестницы, с платьем задранным до колен, красное растекается по обе стороны от головы. Но дрожат ресницы, слабо вздымается грудь. А Хало поворачивается к нему с верхней ступени, с глазами стальными-стеклянными, опускает руки и шепчет: - Я желание придумал.