Яд из серебра

В ближайший же раз, когда его величество зовёт Бэтти к себе, тот приходит к Хало и говорит: — Приводи себя в порядок. Я же обещал отступить, вот, отступаю. И любуется чужим удивлением с усмешкой. Он не отправляет Хало вместо себя, — это было бы слишком дерзко, слишком опасно, слишком, в конце концов, подозрительно, — они идут вместе. И всю ночь своему королю демонстрируют, что помирились, что разногласий меж ними больше нет, разве только, самую малость, в вопросах мастерства. Но и это не при его величестве — Хало позже говорит, страшно серьёзный, что теперь вовсе не понимает, что королю в чародее понравилось. Бэтти не обижается — он через дурно подобранные слова, ненароком сложившиеся во что-то обидное, слышит, о чём на самом деле речь. А речь о том, что Хало — хорош собой, как само солнце. Что у него, словно вылитая искусным мастером, безупречна каждая часть тела, и каждой он умеет пользоваться, словно он сам мастер. У чародея этого нет: у него выступают кости на бёдрах, — и, наверное, очень колются, — у него голос во время любви часто хриплый, срывающийся. И языком своим змеиным он лучше всего умеет отпускать ехидства. Хало умеет многим больше — умеет так, словно его учили. А ещё понимает, когда следует замолчать. Даже с дыханием управляется мастерски. Они сидят на постели в королевских покоях, обнажённые, перешёптываются. Его величество спит, дышит размеренно. А вокруг темно. Колдун пожимает худыми плечами: — Всё дело в чарах. И не уточняет, в каких. Смех в самый неподходящий миг, шутка, от которой торговцы в порту покраснеют, прокушенные в запале губы — это ведь тоже чары, самые настоящие. Да только он видит, — и темнота этому не мешает, — что его не поймут, как ни объясняй. А потому даже не трудится. Наутро Хало оказывается прощён. Проснувшись, Бэтти видит, как Экхард в порыве нежности, какая бывает лишь до рассвета, лишь к тому, с кем проснулся в одной постели, зацеловывает линии на чужой спине. А наложник что-то говорит, тихо, не расслышать. Чародей и не вслушивается, притворяется спящим и думает, что ещё немного, и линии сойдут, ещё немного, и в какой-нибудь день можно будет нагло сказаться больным, отправить Хало сюда одного и посмотреть, как это Колесу понравится. *** Квинза возникает прямо из воздуха, резко и решительно, безо всяких иллюзий, зеркал и разговоров из-за спины — только лёгкий красный дымок сочится с края его одежд, пахнет костром. И воздух вокруг плывёт, как во время жары. Так окружающее привыкает, что его теперь видно. Колдун привыкает тоже, от неожиданности подскочивший с места, — он сидел за столом и лениво чинил или переделывал какие-то украшения, больше просто играясь. Он догадывается, зачем к нему пришли, о чём сейчас станут говорить, и оказывается прав — тень вынимает из складок одежды резную бусину, держит в когтях, точно в щипцах, не касаясь кожей. — Ты потерял. И кладёт бусину на стол, лёгким щелчком отправляет по нему катиться, прямо в ворох разложенных там кучками мелочей — бисера, камушков, цепочек. Бэтти успевает прихлопнуть её рукой раньше, чем она, врезавшись во что-нибудь, нарушит ему весь порядок. Берёт, крутит в пальцах, убеждаясь, когда в последний раз надевал её, и тогда складывает к другим таким же. В тот день он заметил пропажу сразу, как глянул в зеркало, но не стал искать. Мало, что ли, в гареме украшений? Демон склоняет голову набок. Человеческие повадки у него выходят плохо, а этот жест он украл у мага и повторяет его теперь, неумело и механически. — Как лекарство? Вкусное? Чародей молча садится обратно, возвращается к делу — он нанизывал чёрный бисер на белую нитку. Квинза медленно моргает, дожидаясь ответа, а, не дождавшись, столь же медленно приближается, поцарапывая по столу когтями, становится за спиной. — Молчишь… Бэтти даже не поднимает глаз, — бусина по нитке одна, две, через иглу, чтобы было удобней, — и вдруг промахивается, колет палец, и, бросив тогда и иглу, и нитку, цедит сквозь болезненное шипение, сквозь палец во рту: — По первому зову к девчонке явился. Вот так прямо. И сил не пожалел! Его тень часто говорил, что долго быть видимым и осязаемым для людей — дорого. Что бы это ни значило. А потому предпочитал зеркала, сны, голос без тела, иногда — красные всполохи или дым. Квинза берет его за плечо, затем, чуть помедлив, за второе, неспешно сжимает и разжимает пальцы в попытке ласки. — Завидуешь? Не завидуй. С принцессы вашей я ещё спрошу. Бэтти ведёт плечами, сбрасывая с них чужие ладони. Ему нравятся ощущения, но не нравится, как когти цепляют ткань, угрожая понаделать в шелках дырок. — Она уже не принцесса. — Ну не скажи… — Тень складывает руки у себя за спиной, склоняется к его уху, совсем-совсем близко, так, что кожей можно ощутить шрамы на его губах, — Ты приближаешься. К боли. Наслаждайся, пока можешь. И на том исчезает. А колдун, впервые, наверное, прямо следует его совету — наслаждается изо всех сил. При следующей же встрече, — случайно столкнулись в коридоре, — они с капитаном прячутся за ближайшим углом и там целуются, долго, упоительно и совершенно бездумно, словно вместо того, чтобы по привычке поцапаться. Впрочем, различий мало: Дитрих теми же жестами, что и раньше, прижимает его к стене, чародей язвит сквозь ухмылку. — А как брат обидится? Капитан трогает его серьги, изучая конструкцию, шутливо дёргает за одну, вынуждая ойкнуть и неудобно наклонить голову. — Мы, кажется, это уже проходили. Он верит мне. Тебе, к сожалению, тоже иногда верит. Так что любой, кто бы на нас ни донёс, обречён на провал. Тем более, дважды в одну мишень не стреляют. А вот тебя, мне кажется, на двоих хватит. Или я не прав? Их лица так близко, что, высунь колдун язык — сможет коснуться чужого шрама. Это и делает, словно стремясь тут же, на месте, доказать, что его точно хватит на обоих братьев, и этому он готов отдать его долю прямо сейчас. А затем видит красный силуэт вдалеке — единственного их свидетеля. И закрывает глаза. Их с капитаном впредь станут прятать двери и стены кабинета — его демон туда не суётся по каким-то личным причинам, остальные — опасаясь нарушить покой королевского брата. Да и самому королю там делать нечего — Дитрих и так всегда рядом, и так явится по первому зову, хоть среди ночи зови, хоть в спальню. К слову, в спальне, — нет, прямо в кабинете, — капитан оказывается на своего брата совсем не похож: он не оставляет следов, — только ровно поверх тех, что оставил король, — не таскает за волосы, пока Бэтти сам не попросит. Чародей чует подвох, обман, но ничего с этим не делает. Только недоверчиво щурится в первый раз: — Я думал, тебе больше по душе женщины. Дитрих надевает рубашку. На груди, на плечах у него шрамов нет, на спине, — её маг видел только наощупь, — тоже. — И я так думал. С Экхардом они, когда видятся, почти не покидают постели, с Дитрихом — больше говорят. Он делится маком, рассказывает о войне, о Западе, о том, какой, по сравнению с ним, на Востоке бардак. Говорит, если ехать навещать старшего брата, западного короля, Бэтти придется тащить с собой, чтоб не помер в его отсутствие. Затем говорит, что, глупости, никто в ближайшее время никуда не поедет — это просто непозволительно сейчас, пока страна привыкает к новому. Нового мало — никто не стремится переписывать все подряд законы из чистой вредности, но за торговлю братья берутся всерьёз. Восточные торговцы, хваткие, жадные, своенравные, — и потому лучшие в мире, — каждый вздох в свою сторону воспринимают в штыки, за любую попытку контроля грозят бунтом. Даршан, тайком наведавшись во дворец, Халеда и Бэтти повидать, ругается страшно, но затем признаётся: — Бунта не будет, блефуют они. Никто никуда не пойдёт. Поскандалят немного и всё заплатят. Они любят, конечно, своё золото, но жизнь — сильнее. А лишние налоги — чай не приговор. Хотя ты… — Он кивает на колдуна, — Намекнул бы своему королю… Тот отмахивается: — Он мне за это тоже… намекнёт. Сесть затем не смогу долго. Чародей торгашей на дух не переносит, — всех, кроме одного, — и только посмеивается, зная, что теперь они все чувствуют себя слегка прижатыми. Разговоры братьев он подслушивает невнимательно, но достаточно хорошо, чтобы понять, что ничего страшного не делается, и возмущаться — только воздух зря сотрясать, нарываться на ссору, — сразу с обоими, — и лишать себя возможности дальше подслушивать. Так в один из дней он, только завидев Халеда в коридоре, бросается к нему бегом: — Ты не поверишь… Я узнал… Они прячутся за углом, чтобы никто не слышал. Маг опирается о стену спиной, но времени на то, чтобы перевести дыхание, не тратит: — Помнишь, ты мне рассказывал, что подкрепление, на которое была вся надежда, к вам не явилось? Не подоспело даже когда битва велась у самых столичных ворот. Воевать за Восток должны были три небольших армии: королевская в золотых доспехах, простые люди, призванные без желания или вызвавшиеся добровольцами, и, в итоге не успевший прийти на помощь, корпус солдат в серых одеждах. Они звались Алфирàн — воины-крысы, незаметные, юркие, вечность сами по себе. Они вместе со всеми клялись короне в верности, но на деле приказов не слышали — уходили, когда и куда вздумается, сами, не спрашивая разрешения, вызывались за хорошую плату помочь мечом на других берегах, а после всегда возвращались, довольные, навоевавшиеся. Говорили, они не слушают никого, кроме своего командира, а любят только две вещи: золото и кровь. Восток мог дать им лишь первое и давал: им стабильно выплачивали из казны, на любые возмущения народа, — люди их боялись и не любили, мол, отчего каким-то головорезам платят за одно их существование, — отвечая, что в случае беды только Алфиран смогут всё здесь защитить. И вот беда пришла, встала у столичных ворот под западным знаменем, а Алфиран ничего не смогли сделать — на поле боя их просто не оказалось. Халед кивает: — Алфиран не явились. Им перекрыли дорогу, не дали даже от корпуса отойти. Алфиран настояли, что не станут разбивать лагерь там же, где и остальные два войска. Обещали выйти ночью, а утром напасть неожиданно, ударить по западной армии со спины. Но не вышло. Ходили слухи, что какой-то особый отряд окружил их, запер в собственном корпусе и хотел даже поджечь. Почему же они не сгорели, никто не мог сказать. Но вокруг корпуса нашли тела в западных доспехах, много, в доказательство тому, что Алфиран и впрямь заняты были, защищая собственную жизнь. И с этим справились, не взяв ни одного пленного. Маг ведёт головой в горькой насмешке: — Перекрыли им, как же, только не дорогу. Заплатили, из западной казны, много. Столько, сколько наши скупцы никогда бы не заплатили. А затем послали туда каких-то бездарей, чтобы Алфиран их перерезали, чтобы предательство скрыть, мол, отбивались. Теперь собираются ехать к ним, якобы с вопросами, не будет ли восстания, по нраву ли им новая власть, а на деле — с благодарностями. Бэтти презрительно кривит губы. Он, услышав всё это, разозлился страшно на обоих братьев. А теперь, пересказав всё самостоятельно, чувствовал, как гнев утихает, как вместо него приходит понимание, насколько всё это было хитро сделано, насколько Восток перед такой хитростью оказался беззащитен. Теперь то ли стыдно, хотя вина не его ни разу, то ли мстить хочется, хотя война тоже совсем не его, да и закончилась уже. Он оглядывается по сторонам, затем в Халеда пальцем тычет: — Только ты ж никому! И мне попадет, и толку от этого никакого. Поздно уже. Раньше нужно было предателей искать. Но Даршану скажи, пусть знает. Воин, ни единым ругательством не желая Алфиран удостаивать, только спрашивает хмуро: — Зачем? Он расстроится только. Он для их командира уж несколько лет травы какие-то с самых окраин возит. Колдун разводит руками. Ему просто хочется, чтобы знал об этом не он один — Халед, видимо, не считается. — Вот и пусть расстроится. И наплюёт ему туда, в травы. *** Эскорт восточного короля, — того требуют традиции, — куда бы он не поехал, должен состоять не только из охраны, но и из наложников. Взять с собой полагается хотя бы двоих. Ехать с официальным визитом, проигнорировав этот обычай — всё равно что ехать раздетым. И касается это не только правителей — любых мужчин и женщин, содержащих гарем. Когда Экхард, интереса ради, задаётся вопросом, в чём же смысл этого правила, кроме желания богачей помериться красотой своих игрушек, ему отвечают, что всё это — лишь красиво завёрнутый запрет превращать наложников в заключённых, запирая их в стенах дома или дворца. Ему думается: хитро и разумно. И первым делом он предлагает участие в этой прогулке чародею. Тот отказывается, на удивление быстро и чётко, а на вопрос, отчего же, принимается юлить: говорит, что не хочет ехать верхом, затем, что не хочет в военный корпус, где только мечи, мечи и ещё мечи, — а ведь он их боится, — даже шутит, что тогда непременно попытается сбежать. Экхард слушает и понимает, что всё из этого — ложь, что правду можно, конечно, вытянуть с усилием, но разве сейчас время? И только пожимает плечами с безразличием: — Значит, поедет Хало. Колдуна это, почему-то, не задевает. Он позже приходит к Хало и лжёт, что отказался лишь чтобы ему уступить, чтобы ещё раз исполнить то, что у него просили под ивой. И тот, кажется, верит. А второй выбирают Изао, потому что Торн по-восточному, даже спустя не целых четыре месяца во дворце, едва связывает два слова, потому что, видя, как девушке хочется куда-нибудь выбраться, он, пусть ни разу не видевший столицу, не может не уступить. — Не надоело взаперти сидеть? Напарник Халеда по караулу лучше всего умеет держать караул один или сторожить углы, в которых Халед с Бэтти переговариваются. Не то что бы это запрещено, не то что бы чародею было до запретов хоть какое-то дело, но лишние уши им не нужны, лишние зрители — тоже. — Не хочу. — Фыркает он, перебирая нить, унизанную чёрным бисером, в пальцах, — Не хочу никуда ехать. Ты меня знаешь, я не сдержусь. Скажу что-то, или гляну не так… Как выяснилось, я и ударить могу. Два месяца прошло, а капитан до сих пор припоминает. Того воина с механическим цветком на мече после пары допросов и признания казнили прилюдно, на всю столицу объявив о его проступке. Никто из дворца, разумеется, не видел казни, но все о ней знали. На Востоке за убийство безоружного отрубали голову. — С каких пор ты такой послушный? — С таких, что теперь послушанию меня учат двое. А я не железный! — Маг звонко щёлкает по доспеху. Ему за это щёлкают по лбу. *** Ехать решают по-светлому, утром, чтобы до вечера точно вернуться, и Птица в последний момент напрашивается тоже, на все доводы о том, что вот ей-то уж точно по улицам разъезжать не следует, отвечая, что наденет платок и им закроет голову и лицо. И впрямь надевает — одни тёмные глаза остаётся видно. Говорит: называйте кем хотите, служанкой, наложницей, заморской ведьмой, а в дворцовых стенах она находиться больше не может — южная душа требует прогулки и простора. Не смотря на долгие обсуждения, получается что-то среднее между «ехать тайно» и «ехать торжественной процессией». Братья не смогли решить: Дитрих был, разумеется, за первое, Экхард утверждал, что прятаться им не от чего, что переодевание в простую одежду ради выхода в город, так часто встречающееся у королей в легендах — это обыкновенное ребячество. Сошлись на том, что с ними будет достаточно стражи и улицы они выберут не самые людные, чтобы не привлекать лишнего внимания и народу не мешать. Улочки столицы, извилистые и узкие, не были предназначены для роскошных шествий, а парочка площадей, на которых подобные шествия обычно проводились, каждый день были забиты по самые края. В столице шутили, что по праздникам толпа даже уменьшается, что никакая приезжая ярмарка не способна вытянуть людей на улицы так, как они сами выходят каждый день. Экхард едет впереди, по обе стороны от него — Дитрих и Хало, как полагается: брат справа, наложник — со стороны сердца. За ними, повторяя это расположение — Изао и Птица. Птица справа, как будто сестра или советница. И охрана вокруг них, которую капитан отбирал лично. Люди смотрят, с улицы, из окон, показывают пальцами, — на Востоке этот жест не считается неуважением, — но не приближаются, не выкрикивают ничего, словно им нечего сказать своему королю и его свите. Они только смотрят, внимательно, во все глаза, а, насмотревшись, явно желают, чтобы процессия двигалась побыстрее, ведь, как только она проедет дальше, всё увиденное можно будет, не сдерживая голоса и жестов, обсудить со всеми, стоящими рядом, и уж тем более рассказать всем, кто это зрелище проглядел. Они едут ровно, не сбивая строя, а затем одна из особо узких улиц вынуждает его сменить — сбиться в ряд, и вот уже Птица едет почти последней — только один из стражей замыкает процессию за ней. Ещё немного, и им направо, туда, где улица пошире, а слева торговая площадь, забитая людьми. Слева всё шумит тысячей голосов, но один голос, явно девичий, но какой-то надорванный, слышно громче других. — Взглянем, что там. — Не предлагает, а командует Экхард и едет прямо, останавливает своего коня там, где кончается переулок. Не смотря на расстояние и толпу ему с высоты всадника всё прекрасно видно, всем остальным, пожалуй, кроме Антье, тоже. Там, посреди площади, на одном из возвышений, — ступени это какие-то, постамент или, может, самодельная сцена, не разобрать из-за людей, обступивших его вплотную, — девушка в лохмотьях машет руками, требуя внимания. Она, видно, говорила что-то, а, стоило зрителям её прервать, принялась взывать к тишине. Всё, что видно издалека, так это копну всколоченных кучерявых волос и смуглое лицо. Она выглядит дикой. Она словно выскочила из печи, где жаром ей кожу сделало тёмной, а волосы — рыжими в красный. Она наклоняется в какую-то из сторон, тянет руку, и ей подают пергамент, чтобы, развернув, девушка высоко вскинула его, демонстрируя людям какое-то слово или фразу, крупно написанную старой восточной вязью. — Что здесь написано? Что? — Спрашивает она. Экхард ответа не знает — он не читает на старовосточном. Из толпы раздаются редкие, нестройные ответы, больше похожие на предположения. Люди щурят глаза, чтобы разглядеть надпись, оборачиваются друг на друга, ища подсказки, и, не найдя, только пожимают плечами. Громко кричать «Не знаем!» почему-то не решается никто. Девушка тогда опускает пергамент и громко смеётся. — Вот! Не можете! Не можете прочитать! — Она разворачивает надпись к себе, глядит на неё с мгновение, — Думаете, я могу? А вот и нет! Не могу! В жизни не угадаю, что здесь написано! А знаете, почему? Пергамент летит в толпу, кто-то его подбирает. Голос у девушки ходит нестройными волнами, переливается, скачет, как будто сразу несколько из неё говорят. — Потому что даже матери наших бабушек уже не помнят, как эти узоры рисовать! Узоры! Так они назвали нашу письменность! Так мы её теперь называем! И пишем свои слова их буквами! Да что там… Мы ведь и заговорим скоро на их языке! Вот кто, кто здесь говорит на западном, а? Поднимите руки! Руки поднимает не так много людей, человек семь, не больше, и все одеты в вышитое. Торговцы, значит, лекари или, может, учителя. Но и это — много. Слишком много для толпы из обычных людей средь бела дня на такой площади. Птица, приподымающаяся в седле, чтобы хоть что-нибудь разглядеть, оседает обратно, словно всё только что поняла. Восточная письменность и впрямь больше походила на сложный узор, изучить её было нелегко даже здешнему, не говоря уже о чужестранцах. На других берегах шутили, что такими рисунками расписывать бы дворцы, а не письма писать. На других берегах казнили переводчиков, чьи ошибки могли стоить двум государствам дружбы, и всё равно не могли отыскать ни одного, кто выучился бы этому письму и не ошибся бы ни разу. Пока в замках ломали головы над письмами, а путешественники рассказывали истории, как из-за надписи перепутали постоялый двор с домом удовольствий или наоборот, в портах торговали, объясняясь золотом. С Востока возили специи и шёлк, на Восток — серебро и бумагу. Но даже здесь не обошлось без неловкостей — требовалось ведь подписывать сундуки с товаром, уговоры требовалось заключать на бумаге и понимать, что никто никого не дурит, заменив в узоре пару чёрточек на точно такие же, но совсем другие, напрочь меняющие суть дела и уговора. Восточные торговцы тогда, чтобы за собой вечного права на обман не оставлять и приезжих не распугивать, изобрели странное — принялись свои слова записывать западными буквами. Получалось легко и читаемо, а главное — всем понятно. Много времени не прошло, как это подхватили другие — сперва хозяева лавок, за ними учителя, заметившие, насколько легче детям даются такие буквы. А затем, — никто и не заметил, как, — за много-много десятилетий это стало основой, единственным языком. А прочитать узор сделалось невыполнимым заданием. Антье фыркает: — Мне казалось, их этот вопрос давно уже не беспокоит. Юг тоже изъясняется западными буквами, и что ж теперь… На её слова оборачивается только Изао. Остальные, наверно, даже не слышат за гомоном толпы и восклицаниями выступающей. Наложница хмурит брови: — Вы их из вредности взяли, а мы по нужде. И отворачивается снова. В чём-то она права — Юг, едва только на свет появившись, сделал всё, чтобы от бывшей родины, от Севера, оградиться. Обошлось не без западных гостей, но южане приняли это с радостью, как протест, как возможность ещё дальше уйти от прошлого. А ещё дорисовали некоторым буквам крючки. Девушка тем временем не унимается, кричит: — Да ну! Мало! Мало! Вы лжёте мне! Вот слушайте! — И она здоровается по-западному, затем прощается, желает добрых снов и доброго утра. — Знаете такие слова? Ну? Кто знает такие слова? Руки поднимает большая половина, включая детей. Те, не отличая её речи от простого задания, с радостью выкрикивают то же самое на восточном, показывая, что знают перевод. У взрослых же мрачнеют лица. А она в ладоши хлопает, сама словно ребёнок. — Вот! Вот! Скоро все на нём заговорите! А я что же.? И я заговорю! Куда денусь? А вскоре и веру их примем! Во что там на Западе верят? На этот раз почти тишина, кто-то что-то говорит про крест, неуверенно и тихо. — Ай, признаться, я и сама не знаю. Но это ничего! Думаю, скоро нас заставят узнать. Экхард сжимает в пальцах поводья так, что белеют костяшки. Оборачивается на стражей, глаза ледяные и строгие: — Сюда её приведите. Двое тут же спешиваются и направляются к площади. Так, не в седле, их и не отличишь от городских стражей, чья единственная работа — следить за порядком на улицах. И люди, не глядя, не прерывая своих разговоров и дел, уступают им дорогу, позволяя продвигаться к возвышению, к девушке и тем, кто её слушает. Изао тогда, побледнев, рывком соскакивает с коня, — сегодня ей дали ехать одной, и она хорошо справлялась, — и бросается к королю. — Ваше величество, нас ведь заметят! Люди увидят, куда её повели! Птица, — её работа, вообще-то, следить за наложниками, — хочет ринуться следом, но не успевает даже двинуться — тут же чувствует когти, уткнувшиеся в оба плеча. На ухо шепчут, шевеля дыханием платок, заставляя бусины на нем постукивать друг о друга: — Во дворец. — Ч…что? Антье не уверена, вслух ли она это сказала или только подумала, но ей тут же отвечают, отрывисто и как-то недобро: — Девочку. Заберите. Во дворец. Ты должна мне, помнишь ведь, принцесса? Только теперь, по вот этому вот «принцесса», она окончательно узнаёт голос, понимает, кто говорит с ней, понимает, что говорят только с ней, и что её слов, кажется, тоже не слышит никто кроме того, к кому они обращены. Птица щурит глаза и видит, как девушку стаскивают с возвышения, — это оказывается какой-то пустующий постамент, — и ведут к переулку, взяв под руки, видит, как она вырывается, и как людей на площади становится меньше — за неё не вступился никто, словно никто из толпы её просто не знал, даже человек, что подавал ей пергамент, просто заскакивает в одну из ближайших лавок, не посмотрев даже, куда её повели. Дух уточняет: — Девочка не должна пострадать. Ни в коем случае. Антье не оборачивается, зная наверняка, что ничего за собой не увидит. — Но как я? — Как хочешь. — И колючая хватка покидает её плечи. Девушку тем временем, онемевшую от испуга, силой ставят на колени. Она порывается встать, тоже более от испуга, но один из стражей одёргивает: — Перед тобой король. И тогда она замирает, глазами совершенно дикими уткнувшись куда-то Экхарду за спину, вдаль и чуть вверх. А сам король молчит, так сурово и многозначительно, словно следующим, что он скажет, будет приговор, короткий и страшный. — Ваше величество, она, наверно, безумна. Только взгляните, она даже не на вас смотрит! — Взволнованно щебечет Изао, запрокидывая голову, чтобы поймать чужой взгляд, но быстро понимает, что Экхард тоже не на неё смотрит, словно не замечает её совсем. Тогда она принимается оборачиваться по сторонам, ища поддержки, но не находит ни у королевского брата, ни у Хало, — они переглядываются между собой, оба надменные и безразличные, — и лишь тогда видит Птицу — та приближается быстрым, решительным шагом, на ходу сдёргивая с лица мешающую ткань. — Ваше величество, я заберу её во дворец. — Экхард будто бы оживает, оборачивается, а Антье продолжает, тоном наигранно важным, словно она и впрямь здесь советница или сестра, — Девушка явно не в себе, таких не трогают. Пускай лучше наша лекарка на неё взглянет. — А затем понижает голос и прибавляет на южном, чтобы поняли лишь король да его брат, — Это моя расплата. Он здесь и он этого требует, чтобы я её увезла во дворец прямо сейчас. Братья смотрят сперва друг на друга, затем по сторонам, словно пытаясь разглядеть то, что им намеренно не показывается, и тогда Дитрих, дождавшись от Экхарда согласного кивка, приказывает: — На коня её. И держите крепче. Девушка, словно придя в себя, принимается вырываться, а когда ей удаётся высвободить одну руку тычет в Птицу пальцем: — А ты такая же, как я! — Затем указывает на короля, — И ты такой же, но в другом! — А затем и вовсе куда-то вдаль, им всем за спину, — А он… Он другой! Кто это? После ей связывают руки, садят на коня к одному из стражей. Антье, вновь скрывая лицо за платком, возмущается, мол, замечательно прогулялась, а, взбираясь в седло, слышит прямо у себя в голове: — Хорошо, принцесса. Очень хорошо. Часть процессии с ней во главе поворачивает обратно ко дворцу. *** Чародей замечает, что за ним идут по пятам вот уже два коридорных пролёта, проходит ещё один, убеждаясь, и тогда останавливается резко, оборачивается рывком. Перед ним, на расстоянии достаточном, чтобы со стороны это не казалось преследованием, крохотная служанка в лёгком платье, сверху донизу исшитом спиралями. Она, не ожидавшая, видимо, что её заметят, замирает тоже, испуганно распахнув глаза. — Чего тебе? — грубый вопрос, но он задаёт его ласково, смотрит мягко. Девушка тогда приближается, быстро и бесшумно, оказывается ещё ниже ростом, чем издали казалась. В густо вышитом платье, с волосами, заплетёнными во много косичек, она напоминает пустынную фею. И голос у неё такой же, шуршащий как песок: — Ты прости, что так шла за тобой. Я спросить хотела, всё не могла решиться окликнуть. Меня, кстати, Итике’ зовут. Я служу здесь, недавно взяли. Колдун разглядывает вышивку, вспоминает, где её видел. — Спрашивай, Итике. — Это о твоём… друге. — По тону кажется, она не уверена, друзья ли они. Бэтти щурится, мол, о котором, и тогда она уточняет: — Стражник с повязкой на глазу. Халедом зовут. — Есть такой. И что же? — Голос у мага настороженный, уж слишком многое они в этих коридорах обсуждали в последнее время, а эта ходит так бесшумно… Не успевает он напридумывать себе ужасов, как видит, что пальцы у Итике сами собой перебирают подол, что румянца на её щеках не видно лишь потому, что кожа тёмная, что глаза у неё бегают, но совсем не так, как у воров или виноватых. Он понимающе тянет: — Понравился тебе. И тогда Итике вздрагивает, ещё шире распахнув глаза. — Как ты догадался? Бэтти не говорит, мол, на лице у тебя всё написано, милая, лишь ведёт плечом, и понимай как хочешь, мол, понял, потому что понял, колдун ведь я, колдун — весь дворец, да что уж там, вся столица знает, что у короля в гареме такой имеется. Девушка, поглубже вдохнув, спрашивает решительнее: — Так вы с ним друзья? Чародей отвечает, как будто эхом, смотрит со снисхождением: — Друзья. Итике блуждает пальцами по ткани, незаметно для себя очерчивая вышитые на ней завитки. — А он… Он вообще как, юношей любит, да? — Он всех любит, милая. И ты ничем других не хуже. Главное постарайся, чтоб заметил тебя… — Колдун насмешливо машет рукой у лица, — Одним-то глазом. Пустынная фея смущённо смеётся, поправляет одну из косичек. — Да я стараюсь, как могу, подарок ему вон сделала… — Видел я твой подарок, узнал. — Бэтти кивает на спирали, рассыпанные по платью, а спросить, что же они для неё, для Итике, значат, не успевает — у него подкашиваются ноги. Чародей ощущает, как падает, но твёрдости пола не ощущает, хотя вряд ли девчонка успела бы его вовремя подхватить. Он силится моргнуть, но не может понять, открыты или закрыты у него глаза. Вокруг ярко. Свечи ли светят, солнце — не поймёшь. А за окнами красное. Наверно, такой закат? Что-то блестит, мельтешит прямо перед лицом, расплывается. Он щурится, напрягает глаза и с трудом видит жемчужины, нанизанные на золотую нить. Те колышутся на чужой обнажённой груди, рядом пряди волос, золотые. И вес чужого тела сверху — не тяжело, приятно. Приятно? Колдун понимает наконец, кого видит перед собой, нет, на себе, с трудом поворачивает голову и осознаёт, что красное это не в окнах — прямо на стенах, и никакой не закат это — огонь. А как оборачивается назад — прямо над лицом, зажатый в чужих тонких руках, взметается клинок. Серебристый, с резной рукоятью, больше похожий на украшение. Ветер колышет подсвечник с кисточками, подвешенный у стены, и свеча в нём не горит. Он вскакивает с перепуганным вздохом, ошалело озирается по сторонам. Всё-таки упал. Судя по боли в затылке — не поймали. Рядом девушка эта, — спирали на её одежде двоятся и закручиваются, — и пара стражей. — Всё… в порядке… — Бормочет он по привычке, пока ему помогают подняться, и изо всех сил отнекивается на предложения позвать лекарку, пока его, придерживая под руки, ведут в покои гарема. В гареме Торн, заботливый и осторожный, помогает ему прилечь, сам садится рядом. — Ты колдовал? Бэтти морщится — у него всё ещё шумит в голове и шум этот похож на треск костра. — Нет, я видел. Оно само ко мне пришло. — И что же ты видел? Маг порывается было ответить, сказать хотя бы, что пожар, что стены горели в королевских покоях, но, стоит ему открыть рот, за спиной Торна появляется ещё одно красноволосое — оно прикладывает палец к изрезанным губам и выразительно мотает головой. — Мне нельзя говорить. И ты не говори никому, что я что-то видел, пожалуйста. Даже Изао. Особенно Изао. Оба понимают: если она узнает, непременно расскажет Птице, а та — Экхарду. А уж он найдёт способ выспросить правду. Торн соглашается без раздумий, не спрашивая ничего, и принимается гладить колдуна по волосам.