Море

Я возвращал его в квартиру ближе к рассвету, пока еще не начало светлеть. Мы уезжали поздней весной, а возвращались в затянувшуюся осень — февраль почему-то не хотел нас радовать снегом, и только лужи изредка хрустели под ногами, как рыбьи черепки. За время долгого отсутствия я позволил отрастить себе пару сантиметров волос, а Данко… Данко был моим юным Аквилоном с венцом из блестящих, темных кудрей. Сострижет, конечно, но я вряд ли когда забуду все те чудесные ночи, что мы провели вместе в эти всего-то несколько месяцев, и эти кудри — тоже. За время путешествия мы оба забыли о том, что рано или поздно снова вернемся к холодному морю небольшого портового городка, поэтому равномерно серое небо теперь нагоняло тоску, даже просто маяча за окнами лестничных пролетов. У моего маэстро был печальный вид - меня же мучила совесть. Не из-за тебя ли, Марк, темны его глаза? Не ты ли вез его дальше и дальше от дома, только чтобы вернуть обратно?.. Словом, когда мы взошли на второй этаж, оба мы представлялись достаточно измученными дорогой и долгим, действительно долгим отсутствием. Так что хрипкий голосок госпожи застал нас врасплох: — А, мои мальчики вернулись. Она стояла на пороге собственной квартиры и, казалось, ждала нашего возвращения. Жаль, что эту иллюзию портил черный мусорный мешок, невзначай примостившийся у костистых ног, но этот тон любимой бабушки-кокаинщицы всё же заставил Данко улыбнуться, а меня почтительно кивнуть. Госпожа знала еще учителя моего юного спутника, и, как и все жители этого дома, была богемна от кисточек на головном платке, до острых носков домашних туфель. Как мне казалось, с Учителем её связывала далеко не только соседская дружба, ведь не могла эта дряхлая старушенция просто так с завидным азартом отбивать у разномастных риелторов охоту выкупить имущество покойного соседа. По рассказам Данко, бедные мужчины в серых офисных костюмах сбегали с лестницы с выражением чистейшего ужаса на лицах и ощущением полной своей ничтожности в глазах. Как вы понимаете, эта дама мне нравилась с первой нашей случайной встречи. Она стояла на пороге своей квартиры с сигаретным мундштуком в зубах; шутя я подумал: не знакома ли она с Смертью — у того тоже, казалось, была аллергия на голые папиросы. В приоткрытую дверь нельзя было толком разглядеть обитель женщины, но я знал, что она творила в основном в своей тесной квартирке и ради постамента с глиной по ощущением даже пожертвовала кроватью. Да, она была скульптором. Искусство всегда питает что-то, и её искусство вкушало только чистую ненависть, которую госпожа не могла уместить даже в колких словечках. Она однажды пригласила меня на чашечку чая и, признаюсь, её скульптуры нашли во мне некий отклик. Несмотря даже на всю свою авангардность и направленность в сторону конкретно «современного искусства». Молодой парень, живущий напротив, стал для госпожи чем-то вроде любимого сериала — особенно интересный после моего появления. Сказать, что она догадывалась о специфике нашем с ним отношений, будет значить не сказать ничего. Однажды, когда Данко сладко стонал мне в ладонь, в пол постучали и в меру сварливо заметили, что можно было бы вести себя и потише. Я, пока художник стремительно краснел до самых корней волос, довольно ровным тоном попросил прощения и заметил, что пошумим мы только еще каких-то десять минут. В итоге пошумели чуть-чуть меньше и никто больше не стучал. Кстати, иначе как на госпожу она не отзывалась. Это мне сообщил Данко, когда рассказывал о жителях дома. Так, на всякий случай. — С добрым утром, госпожа, — заискивающе поздоровался я, и она кивнула, как бы в ответ на свои мысли. — И вам не хворать. Не обижал парнишку? — взгляд из-под насупленных, черненных бровей действительно внушал благоговейный трепет. Я оскалился. — Это он сам пусть скажет. — Всё со мной в порядке, — Данко нервно завел руки за спину, где в украдкой накрыл их своими. — Легкий недосып и только. — Смотрите мне, — теперь грозным взглядом смерили нас обоих, после чего бодрая старуха подхватила таки злосчастный черный пакет и пошла к лестнице.