Море

Вагон мелко подрагивал в такт движению железного червя метро, дальше и дальше по туннелям вперед, от станции к станции. Находиться под землей было ностальгически приятно. Всё же, куда еще идти кому-то, кто не переносит солнечный свет? Не раз мне приходилось заучивать наизусть маршруты тайных подземных ходов и спать в пещерах, а то и зализывать там раны, вдали от посторонних глаз. Теперь нехитрым сплетением метрополитена банально разгружали городской трафик. И черт с ним. Было немного за полночь — метро пустело, и на соседних сидениях было каких-то два-три сонных пассажира; в основном такого же вида, как я — девушку у дверей откровенно ломало, а вот свеженький юноша слева был явным туристом, из тех, что страдают топографическим кретинизмом. Так-то веселый рейс расписанных граффити вагончиков заканчивался в полпервого ночи, и я бы мог побеспокоится на этот счет, если бы у нас был конкретный пункт предназначения. Но его не было. Вот едва стемнело, и мы вышли из моей квартиры — римская квартира была небольшой и уютной, а в моё почти тридцатилетнее отсутствие за ней следила простоватая соседка — и спустились в метро. Благо, мой спутник разделял мою любовь к этому транспорту — хотя и по совсем другим причинам. Данко дремал, склонив голову мне на плечо, и всё в нем говорило о молодости и здоровье — конечно, кроме чересчур бледной кожи. Художник не задавал вопросов о моем довольно странном образе жизни, ни о том, почему мы видимся только по ночам, ни о том, почему за всё время нашего знакомства я не ел ничего крепче молока. После утоления нашей общей жажды он оставался доволен, даже когда смутно припоминал глубокие раны там на коже, где теперь были только сиреневые пятна меток. Он видел всё это. Но то, что я был рядом, было важнее всех этих странностей для моего любовника. Днем я обошелся без пищи, и теперь сонное смирение во мне сменяли вспышки жажды, когда зверь в глотке чутко поднимал голову. Я слабо улыбнулся и сжал его холодную руку в своей, вынудив приоткрыть глаза и, подозрительно осмотревшись, убедится, что свидетелей у нас нет. Пальцы сплелись. Данко чуть повернул голову и, незаметно для остальных пассажиров, коснулся моей шеи в долгом, слишком интимном поцелуе. Объявили станцию, и люди, один за одним, вышли, оставив и за нашими спинами только захлопнувшиеся двери вагона. *** — Марк, ты уверен? — Еще как уверен. Рывок — мы спрыгнули с оградки: я первым, он чуть погодя, следом. В воздухе тихо хлопнуло сдвоенное облачко пыли. Вообще-то, вокруг великого достояния древности не было ни серьезных заборов, ни охраны, ни вообще какой-либо достойной обороны. Наверное, подразумевалось, что ограда от туристов, где покупались билеты днем, вполне хватало, чтобы уберечь достопримечательность от тех же туристов ночью. Но для меня, конечно, обойти её не составило труда. А уж протащить Данко — и подавно. Ночью Рим был прекрасен, хотя, говоря по правде, другим я его уже почти не помнил. Озаренный солнцем, дневной, обыденный Рим остался далеко в прошлом. Да и вообще, тот Рим. Уверен, увидь я этот, новый Рим при свете дня — не смог бы узнать. Разве что по этим руинам, любовно поднятым из праха. Римский форум не был исключением. Он объял нас сенью своих колон и полуразрушенных храмов, арок и груд камней, некогда бывших первым, вторым или третьим. Мы нашли себе уютной местечко у колон Храма Сатурна, как раз у подножия, устроившись близко и удобно, чуть соприкасаясь боками и бедрами. Мой спутник успел выспаться в вагоне метро и теперь был готов слушать меня до самого рассвета. И не только слушать. Я окинул взглядом развалины, некогда бывшие главной площадью города. И я помнил, как она выглядела, по крайней мере то, как она выглядела при мне. Более поздние памятники были мне незнакомы, на счет остальных мне оставалось презрительно фыркать на расположение и подписи к камешкам. Наша главная площадь была образцом порядка, не в плане того, что действительно там происходило, но по линиям, ожившим чертежам предметов. В них почему-то никогда не ощущалась жизнь, сплошь углы, скупые завитки на колоннах и высота, которая нагоняла мысли об агорофобии. Никогда не любил это место. На нем читались речи, выносились приказы и многие другие скучные, взрослые вещи. Когда всё начало рушиться, тут была бойня, и где-то неподалеку… Что ж, сейчас это место нравилось мне намного больше. И поздние постройки-обломки постарались, и время, вдохнувшее сюда жизнь вслед за смертью. Это место больше не было обителью Богов. Оно стало человеческим, по-настоящему. Это не могло не радовать. Усмехнувшись, я рассказал юноше пару историй из прошлого. Про это место. Про то, чего никто, кроме очевидцев, не мог знать. Глупости, нелепости. Человеческие штучки. Слышать его негромкий смех было до одури приятно. Я отхлебнул из ополовиненной бутылки, он отпил следом. Напиваться в наших планах не было, но вино приятно бередило кровь. Он облокотился на меня, и мы долго и молча смотрели на форум, оба вспоминая что-то свое. — Слушай, я постоянно говорю, а ты молчишь почти всегда. Расскажи что-то о себе. Данко покраснел. — У меня довольно скучная жизнь. Что ты хочешь узнать? — Например, имя. — А что с именем? — Данко. Славянское. Откуда оно? — Что ж, — он неловко пригладил волосы, опуская взгляд себе на руки, — ты же знаешь, я сирота. — Да. — Мать отказалась от меня еще в роддоме. Подозреваю, она была слишком молода для ребенка, так что я остался на попечение медсестёр, а потом и нянюшек из приюта. Когда мать ушла, был разгар зимы; впервые за несколько лет пошел снег — настоящий, крупными белыми хлопьями. Та женщина, которая застала уход моей матери, и дала мне имя. Она была из Польши или еще откуда — не могу вспомнить наверняка. — Ты знаешь, что значит Данко? — Не думаю, что это имеет какое-то значение сейчас, — он мягко улыбнулся, и я поцеловал его в макушку. — Дурак. — Сам такой.