Цвета

сон, сон, сон, где ты? где ты? та-та-тает темнота

Ночь.

Бесстрашие оживало ночью. Тобиас это знал. Он нередко находился в центре ночной жизни, по второму кругу рассказывая пьяным друзьям ту историю, которая-произошла-с-ним-на-инициации и после которой-его-все-зовут-Четыре. Коридоры наполнялись гулом музыки и весёлыми голосами тех, кто редко и вынуждено выбирался на поверхность при свете дня. Алкоголь лился рекой — чуть ли не той, что окропляла своды пропасти. Пропасть. Между ним и Бесстрашием пропасть. Эрик умирал каждую ночь, заперевшись в комнате и вцепившись в шприц. Наладить контакт с толпой безбашенных «людей в чёрном» никак не выходило. Наладить бы контакт с одним из них — этого было бы достаточно. Все попытки были тщетны, и сегодняшняя не станет исключением. «Увидеть его, посмотреть издалека на его улыбку и коротко стриженную башку, и можно возвращаться. Он точно там.» Шприцы с тем же содержимым, что и у него, без труда можно было достать и в царящей вакханалии подземелий, особенно являясь лидером фракции. Но дело было не в иглах и наркотиках, а в Тобиасе. Он был для Эрика тем, ради чего стоит стараться. Даже если ничего не выходит. Он натягивает толстовку, пряча руки, и вылетает из комнаты. И пусть этот Четыре только попробует не объявиться в Яме! Ты будешь ненавидеть меня сильнее. И я тебя — хоть малость.

чуть ближе — и я люблю, чуть дальше — и ненавижу.

Татуировки.

видишь? нравится страдать скажи мне «да» — «да!»

Чёрные узоры украшали его тело, языки племени змеились от запястий вверх, прячась под короткими рукавами, из-под ворота выглядывал символ фракции — тоже пламя. Эрик видел не раз, задерживаясь в общем душе дольше всех остальных, пялясь на спину Тобиаса и проклиная себя всем имеющимся в лексиконе. Чёртов Тобиас со своими чёртовыми татуировками захватил его мысли. Эрик представлял, как ведёт по ним кончиками пальцев, а потом… стоп-стоп-стоп, перестань! А в какой-то момент он решил, что — ну, а вдруг, фишка не в Тобиасе? — тоже что-нибудь набьет. Лицо этого кретина отречённого, например. С тех пор на его руке был кинжал, но на Тобиаса Эрик всё равно заглядывался день ото дня. И не мог ничего поделать с этим — он был бессилен во всём, что хоть краешком касалось Итона. Было решено действовать решительно. «Скажи да, скажи да, скажи да», — набатом стучало в голове под удивленно-неверящий взгляд. Сначала отречённый замялся, уставился в пол, потом его лицо стало чуть ли не пунцово-красным (и не из-за горячей воды в душе, нет-нет-нет). Эрик бы посмеялся над ним, как обычно, если бы не был виновником такой реакции. Да и сам уверенностью и спокойствием в ту секунду не отличался. И в тот момент, когда он почувствовал, что Тобиас прямо сейчас пошлёт его далеко и надолго, попутно посвящая в тему их короткого разговора всю группу инициированных, Эрик сказал: — Расслабься, убогий. Это была шутка. И ушёл. И так и не услышал то: «Ну… давай попробуем, » — о котором и не мечтал (мечтал).

потом передумай и откажи — в этом вся фишка и вся беда

Чёрный бархат.

Иногда, даже завершив все три этапа, Эрик приходил в комнату для моделирования. Просто так, от скуки, не надеясь на то, что его пейзаж изменился. Он и не менялся — так даже лучше. Хоть Эрик и покинул Эрудицию, часть ее существовала в его пейзаже — а значит, и в нём самом. Худшая её часть. Коробка, где покоились ампулы с сывороткой страха, была обшита чёрным бархатом, а на ее крышке было золотистое тиснение в виде фразы «Будь храбрым», которая обычно звучала на судах, оканчивающихся чьей-либо смертью. «Будь храбрым», — было набито у него над рукоятью кинжала. «Будь храбрым, сын», — говорил его отец перед тем, как приложиться к бутылке. Отец и был худшей частью Эрудиции, появлявшейся в его пейзаже. Эрик ненавидел его, но каждый раз возвращался. Возвращался в то время, когда был храбрым по-настоящему. Со стороны смотрел на то, как десятилетний мальчишка хватается за остро наточенный охотничий нож, а потом, после третьего «не подходи ко мне», насквозь пробивает ладонь мужчины, пригвоздив её к столу. Звучит вопль боли, по столу растекается кровавое пятно, и он переносится к себе в комнату. Гаснет свет, ведь следующий его страх — темнота.

та-та-тает темнота со-со-соткана сигаретами синяя фата фа-та-льно нравится страдать