Глупое сердце, не бейся

Владимир с какой-то детской благодарностью смотрит на Сергея, потому что тот — единственный, кто с такой охотой «приютил» поэта, обогрел своим душевным теплом. Ещё пару часов назад известному футуристу было так плохо, а сейчас… Он чувствует, что по-настоящему счастлив. Пару часов назад, Маяковский как никогда был близок к самоубийству. И если бы не Сережа, он бы непременно решился на это. Володя безумно боится одиночества. Прям до панической дрожи в кончиках прохладных пальцев. Лиличка, милая Лиля! Вот подлинная причина его головной боли. Где она сейчас и с кем?.. — Как думаешь, Ильич оценил бы твоё творчество и нежелание вступать в ряды партийных поэтов? — Владимир усмехается, прикрывая глаза, утыкаясь носом куда-то в изящную шею лирика. — Понятия не имею, — тихо шепчет Сережа, перебирая волосы Маяковского с прикрытыми глазами. Его лицо выражает только спокойствие, ресницы мягко подрагивают. Расслабление пропитывает каждую клеточку изящного хрупкого тела. — Составите мне компанию для прогулки в ад, молодой человек? — Володя запускает пальцы в кудрявые мягкие волосы, чувствуя себя поистине счастливым. Есенину в новинку податливо прижиматься к грубому мужскому телу. Но это… До одури приятно, сводит с ума. Он никогда и никого не любил так сильно. Хотя, может, это неправильно?.. — С вами, Володенька, куда угодно.

***

Владимир вновь сидит в каком-то грязном и безумно противном гадюшнике, именуемым в народе русским кабаком. Под вечер тут всегда много народу. Противного, заблеванного, больного, но не физически. — Володя! — пьяный и знакомый голос вдруг раздается среди огромного хора других голосов. Хриплых, визжащих, или же совсем тихих. Но этот — не такой. Этот какой-то родной. Любимый. — Володя, и вы тут! Ох, как же прекрасно! Поэт пьян, как и все остальные вокруг. Но его пьянство не воспринималось как что-то противное, низкое. Маяковский снисходительно улыбается. Сердце его больно и трепетно сжимается, едва только их взгляды пересекаются. Сережка Есенин — просто очаровательный молодой человек. Его шарм способен очаровать не только милых дам, но и сурового футуриста. — Рад вас встретить, Сережа. Опять издали ваши стихи? — Маяковский усмехается, но все же не без какой-то тупой боли в груди. Лиличка… Опять глупые мысли о ней терзают Володю. — Конечно! Вы слишком хорошо меня знаете, — Сережа опускается совсем рядом. Поэт заглядывает в глаза своего неожиданного собеседника, находя там ровно те же чувства, что бурлили и кипели внутри. Володя не принимал имажинизм, лирику, но к Есенину тянуло, хоть в обычной жизни они выступали как два самых ярых и ярких антагониста русской литературы. Но тут… Кто будет на них смотреть? Лирик закуривает, прикрывая уставшие глаза. Говорить о чем-то серьезном очень уж не хотелось, несмотря на то, что общество было более чем приятным и располагающим к подобной беседе. — А вы как, Володенька? Давно не видел вас в редакции. Что-то случилось? — мягко, совсем ненавязчиво спрашивает Сергей. Если Маяковский ответит, то может Есенин и сможет чем-то помочь. А если нет… То и бог с ним! Его дело. — Знаете… Я может и не должен этого говорить, — тихо выдыхает Владимир, аккуратно покачивая стакан с алкоголем, будто бы смешивая содержимое, — Я устал от женщин, любви и тяжких дум о вечном. Некоторое время они сидят молча, переглядываясь, пытаясь понять, чем так притягивают друг друга. Так странно и одновременно тепло на душе. Даже в таком гадюшнике, как этот, может быть по-настоящему хорошо и уютно.        Сережа встаёт со своего места, совершенно неожиданно пересаживаясь на колени Володи, приобнимая его за шею, устраивая голову на плече. Рубашка футуриста пахнет недорогим отечественным одеколоном и немного хозяйственным мылом. — Вы можете рассказать мне все, и это останется нашей тайной. Вы же мне верите?.. — Только вам и верю, — поэт будто бы просыпается. Чудесные голубые глаза так близко, это не может не свести с ума. Даже мысли о Лиле отошли на второй план, настолько прекрасен Есенин с полыхающими от выпитого щеками, со своей обычной улыбкой. — Меня весьма утомили отношения с Лилей Брик… Я не могу так больше, — Владимир прикрывает глаза, даже не думая, как они оба сейчас выглядят. — Володя, прости мне души мой крик… Но за что же полюбил ты Лилю Брик? — Сережа пьяно икает и счастливо смеётся, словно ребёнок, от того, что его мысли приняли весьма складный вид. Но Владимир лишь пожимает плечами, прижимая хрупкое тело писателя к себе и уже совсем не отдавая отчёта своим действиям. Его ладони ласково скользят по спине Есенина, и тот чуть ли не мурлычет под футуристом, словно ласковый пушистый котёнок. — Володя… — кудрявый поэт слегка отстраняется, облизывая сухие губы, заглядывая Маяковскому в глаза. Он будто бы хочет сказать что-то правда важное, то, что давно мучает и терзает его душу. Есенин волнуется, на щеках выступает румянец. Он как маленькая школьница, что рдеет перед симпатичным гимназистом. — Я… Я люблю Вас, Володенька… Маяковский на секунду даже перестаёт дышать, и весь мир перед ним останавливается. Серёжа его любит? Не слишком ли это громкие слова для такого озорного гуляки? Какими бы чувствами сейчас не были бы наполнены глаза Есенина, но Владимир не верит. Совсем. Лиля приучила его не верить простым словам. Ведь сегодня, с хмельной головой, имажинист может пообещать все, что угодно. А утром… Забыть даже о встрече с Маяковским. — Простите, товарищ Есенин… Мне пора, — футурист поспешно поднимается и даже не смотрит в глаза Сергея. Неприятно, а на душе будто скребутся противные чёрные кошки. Нужно выйти подышать, втянуть в лёгкие холодный воздух, а лучше совсем уйти.

***

Ранимые чувства Серёжи задеты. Губы дрожат, словно он — маленький ребёнок, у которого отняли конфету. В душе пустота, которую ничем не заполнишь. Знал бы Володя, на что Есенин готов ради него. Плащ тяжёлым грузом ложится на хрупкие плечи и юноша чувствует себя отвергнутым, выброшенными котенком, который просто наскучил хозяевам. Ночь холодная и может даже слегка морозная, но голова поэта не покрыта. На самом деле, ему плевать на то, как на него смотрят сейчас люди. Наплевать уже на все. Это была его единственная любовь, и вот что вышло… Прошёл день, второй. Сережа все никак не мог сосредоточиться на стихах. Ничего не лезло в голову, да и чернил оставалось совсем немного. Любая творческая мотивация тут же блекла в пучинах физической и моральной усталости. Странно. Больно. Скучно. Кудрявый юноша без особого интереса наблюдает за тем, как за окном плывут вечерние тучи, заслоняя всякое солнце. Даже на закат не полюбоваться. Только одно, казалось, могло излечить его от тоски, выжигающей холодом душу. Веревка была найдена за какую-то секунду, а один конец изящно (со свойственной Сереже аккуратностью) привязан к толстой балке на потолке. Назад пути уже быть не может. Есенин смотрит вниз, пытаясь всячески игнорировать голос здравого смысла. Сердце бешено стучит. Что бы сказал Маяковский, увидя его стоящего на стуле посреди комнаты с петлей на шее? А не все ли равно?.. И Сергей делает шаг вперёд. Шаг в мир, где никто не страдает от безответной любви.