Глупое сердце, не бейся

А не все ли равно?.. И Сергей делает шаг вперёд. Шаг в мир, где никто не страдает от безответной любви.

***

Владимир возвращается в небольшую квартиру, которую делил с Лиличкой и Осипом, сразу на кухню проходит, закуривая. На душе кошки скребутся от того, что так неприлично с Сергеем обошелся в кабаке. Сам ведь влюблен до невозможности, как мальчишка совсем… Глаза пытается закрыть и забыть обо всем на свете. Только темнота, покой… Но те прекрасные глаза, тот невинный образ навсегда отпечатались в сердце грозного поэта-футуриста. И даже ласковые теплые руки Лилички, гладящие его по плечам, не смогли заставить позабыть это. Раны на сердце слишком едкие, глубокие. Дым вьется нежными кольцами, за окном шумит ночная душная столица. Огромные лапы дрожат, не влезая в рукава партийного пальто. Маяковский судорожно выдыхает, вылетая на лестницу просто так, растрепанный и в рубашке. В груди больно колет, будто что-то вот-вот произойдет.

***

И происходит. До дома имажиниста не так далеко, но у Володи сердце в груди успевает остановиться, когда он влетает в открытую дверь прокуренной обшарпанной квартиры, судорожно зовет Сережу, а в ответ ничего… пустота. Совершенно ничего. Будто и нет тут никакого Сережи! Не жил и никогда жить не будет! Да и на самом деле, что этот Есенин может сотворить с собой! Тихо. Только кровь в висках стучит, пульсирует и скрип советского паркета в ушах отдается эхом. Володя рывком в комнате оказывается, тут же замирая в ступоре. Сережа еще живой, болтается в петле, а у самого лицо все синее, глаза мутные-мутные. Только лишь пальцы тонкие за крепкую петлю отчаянно хватаются… Какие-то пять секунд и Владимир уже хлещет холодной водой на чужое лицо, оглаживает острые скулы, уже мокрые кудри нежно, все еще дыша неровно, глубоко. Не может поверить, что все так быстро произошло. Сережа глаза прикрывает, сжимая чужую лапу в своих холодных, синеватых ладонях, чувствуя, как собственное сердечко чечетку отплясывает внутри. Говорить не хотелось ни о чем. Сейчас хотелось только прокашляться, выпить чаю (или какую-нибудь настойку покрепче) и лечь спать. Желательно в обнимку с его спасителем. — Володя… — Цыц, окаянный, — усмехается, скорее нервно, мокрые кудри с чужого лба убирая и наклоняясь пониже, чтоб губами чужого подбородка коснуться, глаза прикрыть. Дыхание у Есенина постепенно выравнивается, и умирать он пока явно не намерен. Можно расслабиться. Но не сильно. — Какой же вы дурак, Сережа!

***

Есенин выдыхает горячо, губу закусывает и стонет тихо, лапками о крепкую грудь футуриста опираясь, чуть царапая. Изящные кудри со лба убирает и глаза прикрывает от удовольствия. Кровать, выделенная союзом читателей, скрипела безбожно, все больше имажиниста в краску вгоняя и заставляя смущаться, взгляд отводить, словно нашкодивший школьник. — Ах, Володя… — жмурится, когда мужчина толкается особенно глубоко. Маяковский горячими пальцами по чужой спине пробегается, сжимает мягкие бедра, носом по изящной шее проводя, дыша горячо и часто. След от веревки еще только проявляется. Совсем немного и лиловым синяком покажется. Но сейчас это вовсе не важно. Сейчас важны только тусклая лампочка, кровать с жесткими пружинами и этот замечательный озорной гуляка. Сережа стонет тихонько, закусывая губу, бедрами двигаясь навстречу чужим движениям. Воздух вокруг стал горячим, хоть ножом режь, а внизу узел приятно-щекочущий завязывается, заставляет заскулить жалобно от наслаждения, податься ближе к прикосновениям. Володя толкается глубже, прижимая юношу к себе поближе, чужую грудь влажно расцеловывая, иногда бледную кожу слабо прикусывая. Сейчас и думать не хотелось как все так получилось и что делать с этим потом.

***

Солнце пробивается сквозь легкий тюль, ветерок чуть колышет. Все, что происходило вчера отдавалось только легкой болью в теле и приятными воспоминаниями. Маяковский глаза не открывает, гладит юношу рядом с собой по острому плечу нежно, совершенно не желая вставать с постели, идти куда-то. Сережа еще спит, очаровательно посапывая, прижимаясь ближе, будто боясь потерять Владимира и больше никогда не найти. На шее бледной уже красуется яркий синяк, а ключицы нещадно покусаны, хоть и не сильно. Юноша носик морщит очаровательно, глаза свои светлые приоткрывает, тут же отшатываясь, явно не ожидая увидеть Владимира в подобной интимной обстановке. Да еще и такие воспоминания на светлую голову свалились… Ах, даже уши залились краской. — Володя, еб твою мать, — глаза протирает, улыбается по-детски счастливо, вновь подползает ближе и носом в чужую шею утыкается. — Ты не мог бы водички принести? Пожалуйста.