heart out

there is simply nothing worse than knowing how it ends

Побережье — продуваемое, пустынное, серые волны, накатывающие на берег, и Гарри не чувствует ничего. Стойкая апатия и песчинки в лицо. До моря — десяток остановок на автобусе и получасовая прогулка пешком. Море приходит к нему — лижет носки кед и стелется мутной водой. Море приходит к нему и пеной стирает неглубокие узоры на песке. Гарри ежится на промозглом ветру и чувствует, как на плечи опускается чужая теплая куртка. Джинсовая. — Я знал, что найду тебя здесь, — произносит знакомый голос, и Гарри против воли улыбается. Ему не нужно оборачиваться, Луи садится рядом на песок, подтягивая ноги к груди и обнимая колени. — Ты удивительно предсказуем, — с тихим смешком и прикосновением к локтю. Гарри не смотрит, но может представить, как Луи улыбается почти нежно. Он пожимает плечами, но это движение скрадывается плотной завесой куртки. Они сидят некоторое время молча, тишина, нарушаемая лишь ударами волн об берег. Гарри думает о том, что должен сделать, подбирает слова, взвешенные, правильные. В своей голове ты можешь составить речь на десятки страниц, но без всякого смысла. Его рот полон вездесущего песка, острые песчинки на языке и царапают горло. — Мое заявление одобрили, — негромко говорит Гарри, продолжает после кивка Луи, — Я могу приехать к ним уже на следующей неделе. Луи снова кивает, и Гарри хочется потрясти его за плечи. В выхоленной апатии нет ничего привычного, будто Луи — незнакомец. Он поворачивает голову, искоса рассматривает профиль, острую скулу. Встрепанные ветром волосы. Они уже обсуждали это, обсуждали бессчетное количество раз, что слов не осталось. Каждый из них уверен в своей правоте, и это мертвый, пустой разговор слепого с глухим. Гарри думает о чужой стране. Гарри думает о свободе. Недосягаемости. «Хороший университет». «Мне нравится Лос-Анджелес». «Я обещаю звонить». Обещания, обещания, обещания. Луи ничего не говорит. (душныйжаркийгородипобережье) — Хорошо.

***

В аэропорту малолюдно, утренний рейс, и заспанные пассажиры, лениво расположившиеся в зале ожидания. Луи рядом — задумчивый, чуть сонный — барабанит неизвестный ритм по подлокотнику. Один короткий, два чуть быстрее, и так без конца. Гарри до безумия хочет накрыть его ладонь своей. Он сдерживается. Когда объявляют его рейс, он встряхивается. Неловко поднимаясь на ноги и закидывая сумку на плечо, Гарри — напротив Луи, кусая губы. Скажи хоть что-нибудь. Гарри думает, пожалуйста, позволь мне уехать. Позволь мне сделать это безболезненно. Ты выворачиваешь себя, уговаривая не вцепиться мертвой хваткой в чужую куртку. Как разорвать все красные нити из старых, истлевших азиатских верований, натянутые между ними. Красные нити намертво вплетаются в его вены, заменяя кровеносную систему. Тоска — как щекотка по позвоночнику, и Гарри не знает, почему начинает скучать уже сейчас, в залитом серостью зале ожидания и тяжелой сумкой на плече. Луи прячет взгляд и неловко улыбается, привычным, родным движением убирая челку с лица. — Береги себя, — произносит он, а затем резко обнимает Гарри, чувствуя, как тот расслабляется под его руками. Луи откашливается и говорит где-то над плечом: — Я буду скучать. Гарри лишь крепче прижимает Луи к себе, не высказанным вслух, загнанным куда-то вглубь — я тоже. — Не ввязывайся в неприятности без меня, — и Гарри издает тихий смешок. — Я постараюсь. Направляясь к стойке регистрации, он не оборачивается.

***

Лос-Анджелес встречает его палящим солнцем. Лос-Анжелес — концентрированная духота, кампус и сосед-ирландец (Найл, приятно познакомиться), Гарри распаковывает сумку, вещь за вещью, где одежда вперемешку с дисками, проводами, ненужным хламом, который люди берут с собой с места на место. На самом дне — старая фотография, сделанная кем-то на фестивале, фотография с потрепанными краями и загнутым уголком. Гарри не знает, зачем взял ее с собой. В Лидсе Гарри ставил палатку под смешки Луи и попытки прочитать инструкцию на шведском. Под громкое восклицание о том, что поставить палатку легко можно и без нее. Потом они ржали, как обдолбанные, когда ночью прошел дождь и вся вода стекла внутрь палатки. Лидс — перепутанная одежда и футболка, пахнущая чужим гелем для душа. И Луи — потерянные на следующий день линзы, и Гарри действительно любит, когда он надевает очки. Луи — в худи, принадлежащей Гарри, серой и теплой, он постоянно оставлял в карманах сигареты и долго искал зажигалку. В Лидсе они допоздна сидели на траве, фестивальные огни бросали тени на лица, смешение желтых отблесков и разговоры ни о чем. — Как думаешь, что будет с нами дальше? — спросил как-то Луи, склонив голову к плечу. Гарри лишь пожал плечами. — Сложно сказать. Но мы всегда будем частью друг друга. Вросшие, погрязшие в родстве душ настолько глубоко, что уже не выбраться. Луи кивнул, взял Гарри за руку и долго не отпускал. Вспышка. Он до сих пор хранит истрепанный браслет из Лидса. Гарри ставит фотографию на письменный стол. Каждый мимолетный взгляд — пропущенным ударом в груди, настойчивым биением ностальгии. (приветкакты) (на бесконечном повторе) В первую неделю Гарри звонит Луи почти каждый день, многочасовые разговоры по скайпу, и рассказывает обо всем и сразу. (О Найле, которого невозможно перепить, и да, пытался) (О Лос-Анджелесе и океане, мертвенно-серых волнах, и дорога к нему занимает совсем немного). У него начинает саднить горло. Ворохом информации из незнакомых имен и улиц, Лос-Анджелес гремит поездами, Гарри рассказывает всякую ерунду, а Луи смеется, в уголках глаз собираются мимические морщинки, и становится тепло и так привычно, что ребра сдавливает от желания оказаться рядом. Он недосягаем, за океаном и несколькими тысячами километров. Гарри не говорит о любви. Луи всегда был рядом с ним, всегда — с нелепого знакомства в парке, когда Гарри пять, он уронил мороженое и собирался разрыдаться, а Луи просто отдал ему свое. Они провели целое лето вместе. Воспоминания будто запечатлены поляроидом — школа и они сидят рядом во время ланча. Луи, который знакомит Гарри со своими друзьями. Первые прогулянные занятия. Луи, забивший победный гол во время футбольного матча, и потом счастливо обнимающий Гарри. Нелегально купленные сигареты. В комнате Луи, они оба кашляли, отплевываясь, и Гарри выбросил пачку в окно, с недоумением спрашивая, что в этом находят остальные. Луи фыркнул и предложил заказать пиццу. Гарри было тринадцать, когда Луи с горящими глазами рассказывал ему о Ханне, и он не понимал, отчего в груди сворачивается что-то больно-острое, ломающее ребра изнутри. Осознание — ударом в солнечное сплетение, через три года, — и ты ничего не можешь с этим сделать. Вспышка. Смена пленки. Я влюблен в своего лучшего друга. На одной из бесчисленных посиделок, когда пива было значительно больше, чем мог кто-то выпить, Гарри почти набрался смелости, чтобы поговорить. Едва он открыл рот, Луи хлопнул его по плечу и неосторожно, пьяно произнес, салютуя бутылкой: — Гарри, ты для меня как младший брат, которого никогда не было. Младший брат, и два года разницы в возрасте. Не хочешь ли найти в себе инцестуальные наклонности? Разговор отложился под грифом «Никогда не». Он принимает это как факт, константу, с которой учатся жить. Он сбегает. Некоторые меняют мелкие привычки, образ жизни. Кто-то меняет города, кто-то меняет страны. Решением подать документы в калифорнийский университет Гарри меняет континент, в истерично-максималистском духе неустойчивых подростков восемнадцати лет. Гарри думает, что-то идет не так почти через месяц, когда сидит в жестком кресле тату-студии и лишь морщится под иглой, когда его грудная клетка расписывается чернотой птиц. Одна чуть больше другой, и знаете, у птиц нет надбровных дуг. Гарри это не волнует. Он находит в набивании татуировок что-то релаксирующее, приходя еще раз и еще раз, «я не могу измениться» по запястью. Слова скалятся черным на светлой коже. Гарри погружается с головой в учебу. Сокращает разговоры — часовые пояса, прости, я немного устал, давай завтра поговорим? Связь скайпа у кого-то из них барахлит, и Луи кивает понимающе. Это ведь не конец света. Его конец света наступил уже давно. Найл — шумный, неусидчивый, и Гарри кажется, будто тот смог бы разговорить самого замшелого интроверта. На факультетских вечеринках он самый пьяный из всех. Гарри неохотно соглашается, когда Найл зовет его с собой в какой-то клуб. Он пьет девчачий, гранатово-розовый коктейль с зонтиком под яркими вспышками светодиодов и оглядывается. Блестки, острое звездное крошево, повсюду — в волосах, оседают на пальцах, и кажется, если вскрыть, они обнаружатся даже в его внутренностях. Сигаретный дым разъедает слизистую. Гарри держится подальше от танцпола, опирается на барную стойку и спиной чувствует ощупывающие взгляды стервятников. Он заказывает следующий коктейль, приторный, навязчивый запах вишни по ноздрям, и стервятники плотоядно раскрывают пасти. Он ищет в толпе кого-нибудь, и в подсознании — лишь узкие яркие джинсы, тонкие губы и светлые-светлые глаза. Гарри думает, к черту это. Он возвращается не один. Гарри не помнит имени, не знает имени, он даже не старался запомнить, у парня — короткий ежик волос и темные глаза, он выше почти на полголовы. Гарри занимается с ним сексом на диване и выпроваживает почти сразу же. Темнота рассыпается осколками по полу. Блестки под его веками выедают глаза, он облизывает губы и ощущает их на языке. Гарри чувствует себя омерзительно, неправильно, он старается сфокусироваться на мелких деталях, пульсирующая боль от геймпада под спиной, легкий сквозняк по шторам. С хлопком входной двери, оставшись в одиночестве, он несколько минут бессмысленно смотрит в потолок. Его огромная, невыносимая любовь, кто-нибудь, о ком пишутся заметки на полях книг, каждая песня под неровный перебор струн. Позвони ему. Не звони ему. Не отправленным сообщением: (я скучаю) Гарри сбрасывает, когда телефон начинает вибрировать входящим звонком.

***

Он знакомится с Ником Гримшоу случайно, тот подходит к нему в библиотеке и говорит: — Ты не хочешь попробовать себя в студенческом радио? Гарри отрывается от книги и коротко взглядывает на него снизу вверх. Он сомневается лишь несколько секунд. — Звучит интересно. Гарри получает час эфира и полную свободу действий, по вторникам и четвергам. Ставь бритпоп, разговаривай с людьми, можешь шутить о непотребствах и королеве. Глубокий голос и британский акцент восхитительно звучат в чужих проигрывателях. Через несколько недель Гарри обнаруживает себя в Вавилоне, и фотография в фальшивых документах совсем не похожа на него, но охраннику на входе плевать. Все кажется липким и каким-то сюрреалистичным, тестостероновые тела у шестов и сальные взгляды. Подсохшее пятно спермы на полу около барной стойки. Вавилон — провокация, яркий фестиваль фриков и гомосексуалистов, радушно принимает его в свое нутро. Ник Гримшоу — острота слов, скользкая улыбка на губах, джинсы, низко сидящие на бедрах — похож на него, как причудливая дурная копия, Гарри признается самому себе. Ник Гримшоу — диджей университетской радиостанции и неприкрыто, пошло хочет разложить его на ближайшей поверхности. Он убирает чужую ладонь со своего колена. Гарри говорит: — Я не хочу сейчас ввязываться в отношения. Ник Гримшоу паучьими пальцами протягивает ему другой напиток и говорит: — Деловое сотрудничество? Он тонко улыбается, когда Гарри пожимает плечами.

***

С началом декабря Гарри думает, что ему становится легче. Он находит себя за учебниками, готовящимся к экзаменам. Играющим в приставку с Найлом, со смехом выигрывающим каждый раунд в Марио Карт. Гарри с наигранным расстройством откладывает геймпад. Он даже выбирается на хипстерские тусовки Ника в прокуренных, пыльных клубах под аккомпанемент инди-групп, скрипучеголосых, со словами о бесконечной любви. Несчастной любви. Если бы Гарри спросили, он бы не окрестил свои чувства «несчастными». Неудачными, возможно, неправильными. С наклеенным ярлыком «неуместные», оставленные, как раскрытая язва на теле. Язва-дыра, которую можно попытаться заполнить. Он растворяет себя в Вавилоне, в слепящем свете прожекторов и громкой музыке, среди престарелых драгдив и извращенцев. Уведомление на телефоне мигает о нескольких пропущенных звонках. Он звонит Луи сам в середине декабря, и не знает, о чем говорить. С последнего разговора — неловкого, быстрого — проходит почти месяц, и Гарри с трудом подбирает слова, вслушиваясь в знакомый голос. Он заполняет паузы дежурными фразами, не зная, что теперь рассказать о себе. Что он может рассказать о себе? Слова застревают в горле невысказанным комом. Когда в их дружбе что-то пошло не так? Ему кажется, будто он не чувствует ровным счетом ничего. Они прощаются быстро, рвано, и Гарри беспомощно сжимает телефон в руках. Несколько минут, родной голос с легким акцентом — и ты заживо сдираешь кожу, пытаясь избавиться от больного желания. Его прошлое звучит нежно и чуть укоряюще. Он приходит к Нику, и тот не выглядит удивленным, Гарри читает, я знал, что так и произойдет. Я знал, что ты придешь ко мне. Это могло бы ранить, но Гарри на самом деле глубоко плевать. Они пьют принесенное им спиртное и занимаются сексом, поцелуи в губы и прочее дерьмо — непозволительная роскошь. Гарри прикусывает костяшку пальца и молчит, дышит хрипло. Короткое удовольствие на мгновение, растянутую вечность, заглушает свернувшуюся в грудной клетке болезненную необходимость. Он уходит рано утром, опустошенный, с головной болью, резко отдающей в затылок и мерзким, приторным вкусом во рту. В черновиках сообщений: (я все еще влюблен в тебя)

***

Гарри переживает декабрь и экзамены, звонит маме и Джемме, нет, я не приеду на каникулы, все хорошо. У него ведь и правда, все хорошо. Он поздравляет Луи при помощи сообщений, вымученными словами на дисплее, и чувствует себя предателем, которому не хватает смелости набрать номер, навечно выжженный в подкорке мозга. Он ограничивается коротким смс. Найл уезжает на две недели обратно в Ирландию. И без него в Лос-Анджелесе невыносимо скучно. Гарри приходит в Вавилон, но возвращается всегда один. Гарри гуляет по улицам вечернего Лос-Анджелеса с наушниками в ушах. Мешанина кричащей рекламы, красное и желтое на белом фоне мигает кошмаром эпилептика. Мешанина людей, чьих лиц он не запоминает. Можешь подумать, в какой из подворотен наутро могут найти твой обезображенный труп. Проломленный битой череп. Разорванные внутренние органы. Сколько человек попытаются сброситься с моста золотых ворот. Отчет каждые две недели — как минимум один. Это были хорошие две недели. Гарри поглубже втыкает наушники и ведет плечами. Он снова возвращается к побережью. Расстояние убивает отношения, однажды вспоминает Гарри. И надеется, надеется, что этот трепет, ломающая ребра надежда, умрут внутри него. Он чувствует себя жутко, совершенно пьяным, и мысли замыкаются в бесконечный, утомляющий цикл. Он пьет с вернувшимся Найлом и приходит к осознанию, что расстояние убивает его самого. Постепенно, неторопливо, за фасадом внешнего благополучия происходит разложение, и наутро можно будет лишь хмыкнуть, отбросить эту мысль, как последствие алкогольного воздействия, но. Есть что-то прекрасное в деструкции и взлелеянной тоске. Что-то разрушает его по кускам, оставляя скалиться провалами разломов. Это так банально и глупо, и Гарри признает, что все испортил самостоятельно. Он тоскует с невыносимой болезненностью, пронизывающей все существо и поглощающей без остатка. Потом списывает все на усталость и скуку. (Что стало тем надломом, после которого все пошло не так). Гарри устраивается на работу в затхлый магазин с продажей виниловых пластинок. Он чувствует себя комфортно среди легкого слоя пыли и редких покупателей. Найл возвращается, и будни приобретают яркость флуоресцентных красок. Жизнь продолжается. Он ходит на занятия, и лекции тянутся, как жвачка, безвкусная, липкая, и совершенно бессмысленная. Гарри почти не следит за речью преподавателя, выстукивая неизвестный ритм по столу. Девушка рядом с ним кидает недовольный осуждающий взгляд, и Гарри со вздохом откладывает карандаш. Он сидит на стуле и скучающе слушает, как лектор рассказывает о правилах написания сценариев, которые никто никогда не прочитает. У тебя есть семь минут, чтобы вызвать интерес, обратить на себя чуточку внимания. Напиши о нездоровых отношениях. Напиши об угнетенных меньшинствах. О чем-то больном, прогнившем и обязательно омерзительном. А потом спасибо, мы вам перезвоним. Гарри совсем неинтересно. Лектор говорит, чтобы окончить этот курс, вам нужно написать свой сценарий. Удивите меня. Самоубийство. Убийство. Подпольные аборты и розовые разводы крови на кафельном полу туалета. Гарри пишет незамысловатую историю о любви и дружбе, сказку со счастливым концом. Он сдает работу одним из первых и не появляется на занятиях до конца месяца. На проверенной работе размашистой подписью чернеет «Недостаточно провокационно». Слишком скучно, но спасибо, мы вам перезвоним. Он заканчивает семестр без задолженностей, на лице Найла — недоумение, он хлопает Гарри по плечу и спрашивает: — Как тебе это удается? Гарри пожимает плечами, бессонная неделя на кофеине и энергетиках, и протягивает ему коробку с китайской лапшой на вынос. Он спит почти весь следующий день, выключив телефон и изредка отмахиваясь подушкой от раздражителей. А потом, неожиданно для самого себя, пишет Луи. Они не разговаривали почти три месяца, и Гарри не знает, что должен чувствовать по этому поводу, кроме легкой досады. Он собирает вещи почти торопливо, и фотография нетронутой остается стоять на столе. Он возвращается.