2.
1 мая 2017 г., 00:13
aren’t we more than this? aren’t we better and stronger, happier than this?
Лондон кажется безнадежно серым, небо, затянутое дымкой, и влажный воздух. Гарри глубоко вдыхает, ощущая, как усталость сковывает все тело, ему нужен кофе и пара таблеток аспирина. Одиннадцать часов полета и боль в мышцах. Смеющийся ребенок в кресле позади его собственного. Хитроу полнится людьми, и Гарри почти теряется в этой толпе, оказываясь в зале прибытия. Он пишет Джемме смс, да, прилетел, все хорошо, и хочет почти сразу перезвонить, но. Первое чувство, которое он испытывает, когда видит Луи — безграничное, почти детское удивление, впору протереть глаза. Гарри чуть хмурится, убирая телефон от лица, и делает пару шагов вперед, замирая. Он думал, Джемма встретит его в аэропорту. Или Энн. Но Луи — как громовой удар, оглушающая внезапность, стоит перед ним. Он напряжен, как натянутая струна, готовая сорваться в любой момент, и в глазах — едва заметные всполохи неуверенности. Он едва ли изменился за прошедший почти год — волосы чуть длиннее, торчат встрепанными прядями, скулы острее. Гарри на мгновение теряется под изучающим взглядом. Он старается не думать, какие изменения может увидеть Луи в нем, рассмотреть под несколькими слоями одежды и под одним — кожи. Будто этот год масляно-черными пятнами оставлял въевшиеся намертво отметины. Прикосновения. Краска под кожей. Он улыбается чуть неловко и поправляет сползающую с плеча сумку, произносит: — Привет. И ждет, ждет, ждет, пока Луи не открывает рот, отвечая: — Привет. Спрашивая: — Как прошел полет? Это кажется нормальным. Стандартный разговор, если бы не. — Неплохо, — хмыкает Гарри. — Но я бы все отдал за кофе. Луи растягивает губы в улыбке. — Тогда нам следует поторопиться. Гарри идет за ним к выходу и думает, что это будет длиннейшая поездка до Манчестера. Они молчат, пока Гарри покупает кофе в ближайшем автомате. Съезжают на трассу выезда из Лондона. Напряжение — как крупное животное в центре маленькой комнаты, неповоротливой тушей давит на грудную клетку. И когда неловкость превратилась в привычную рутину? — Как прошел твой год? — спрашивает Гарри через некоторое время, трет глаза, стараясь не зевнуть. — Неплохо, — нейтрально отвечает Луи. Иногда все меняется, рушится карточным домиком, и невозможно понять, как же ты это допустил. Иногда все становится слишком сложно. — Расскажи мне про Лос-Анджелес, — просит Луи тихо и чуть устало. И Гарри рассказывает, как вечность назад, осенью, обо всем, что приходит в голову. Ни слова о Нике. О Вавилоне. Гарри чувствует омерзение, липкая грязь на коже и приторность на языке, и представляет — разочарование, удушливыми щупальцами по плечам, в чужом взгляде. Он замолкает, смотрит в окно отсутствующим взглядом, витая мыслями где-то далеко отсюда. Дремлет, неудобно склонив голову к плечу, брови чуть нахмурены, а рот — прямая линия. Луи искоса посматривает на него, читая — напряжение. Усталость и темные круги, залегшие под глазами. Луи не может разобраться в той ядовитой смеси чувств и эмоций, что охватили его в аэропорту. Удивление, иррациональная радость в странно-болезненном переплетении с обидой, и все слишком странно. Между ними все стало слишком странно. Поступки и события переплелись в уродливую, вывернутую связь. И Гарри, этот Гарри — с татуировками на руках и выше его на полголовы, и мертвым-мертвым взглядом — совершенно ему незнаком, и Луи не знает, как теперь быть рядом с ним. Страх сворачивается скользкими кольцами где-то внутри. Гарри просыпается при въезде в Манчестер. Он лениво наблюдает в окно знакомые переплетения улиц, которые должны напоминать ему о детстве. Вывески магазинов и кондитерская, где он подрабатывал, пока учился в школе. Луи притормаживает рядом с его домом, и Гарри выдыхает. По венам разливается какое-то воодушевление, звенит колокольчиками и нетерпением. Он забирает сумку с заднего сиденья и говорит Луи: — Спасибо, что встретил. Зайдешь? — В другой раз. Нужно забрать близнецов из школы. — Ты надолго здесь? Луи пожимает плечами. Скорее всего, на несколько недель, говорит он. Или меньше, говорит он. Гарри кивает и выходит, машет на прощание и идет к дому под звук отъезжающей машины.***
Манчестер душит его. Удавкой на шее, изгибами улиц, серым, серым небом. Гарри видит сны, нескончаемые, беспокойные. Сны, где Луи — за стеклянной стеной, которую Гарри пытается разбить, и мазки крови по стеклу от прикосновения ладоней. Бесконечно далекий, и взгляд у него — понимание, целый океан чертового понимания, растворись в нем без остатка. Луи приходит к нему раз за разом, и Гарри кажется, будто он плутает в каменном лабиринте из решений и поступков, где Луи без конца находит его. Смена ролей, и компас ищет корабль. Луи подходит ближе, и стекло рассыпается осколками. Он касается руки Гарри и улыбается воспалено-алыми губами, проводит ладонями по предплечьям. Гарри не чувствует прикосновения, он тонет в душном кошмаре бетонных стен, без надежды выплыть на поверхность. Луи ведет его за собой, держа за запястье, и натянутые между ними нити — иллюзорной щекоткой по коже. Слияние. В каком из сценариев им написано быть вместе, от начала и до конца, потому что их сценарий — сказка с предсказуемым концом. Луи осторожно проводит пальцами по его щеке, и все вокруг — размытый, мутный свет и молчание, потому что слова снова стали лишними, как целую жизнь назад. Гарри снится, что он любит его. Невыносимо, до боли, когда Луи склоняет голову, и ресницы отбрасывают тени. Когда в чужом взгляде столько чертового тепла, ослепляющего прощения, что становится почти физически плохо. Луи ломает башни-близнецы взлелеянной боли и тоски, и Гарри кажется, будто сейчас они ближе, чем когда-либо были. Не дружеская привязанность, а интимность, которую разделяют любовники. Чуть ближе, и можно начать отсчет — стук сердца в чужой груди. Луи проводит пальцами по ладони, отслеживая линию жизни, совсем близко, и Гарри выдыхает в чужие губы «прости», и в ответ — короткое «хорошо», трепетом под ребрами. Все кажется чрезмерно хрупким, острым, настолько, что кожа взбухает кровяными взрезами от каждого неосторожного движения. Сон-прощение, сон-утешение, и почему нельзя остаться в этом мутном наложении теней и незначительных деталей, где Луи понимает без слов. Долгожданное воссоединение. Гарри просыпается в холодном поту и впервые за долгое время закуривает, выдыхает в открытое окно. Пальцы дрожат, и фильтр сигареты превращается в крошево. Гарри надеется, что Луи не видит кошмаров.***
Вечеринка у Зейна в честь его возвращения, и смазанный круговорот знакомых лиц, по ним читать нельзя, и вокруг лишь улыбки, улыбки, и вопросы о том, каким он находит Лос-Анджелес. Громким, не задумываясь, отвечает Гарри. Душным. Он ненавидит этот город, острые иглы небоскребов и яркие билборды. Он ненавидит то, во что этот город его превратил. Гарри не хочет признавать, что это дело его собственных рук. В желудке — смесь водки и апельсинового сока, и ставшее привычным ощущение легкости, нереальности происходящего. Он улыбается в ответ, жестикулирует, шутит, смотрите, я остался прежним, удачная картинка Гарри Стайлса. Приторный привкус во рту. Гарри выходит на крыльцо заднего двора и только в ночной прохладе понимает, насколько пьян. Он замечает фигуру, сидящую на ступеньках, и опускается рядом, неловко путаясь в ногах и едва не падая. Фигура знакомо смеется, и Гарри выдыхает. — Ты все такой же неуклюжий, когда пьян, — произносит Луи и добавляет, — Хотя и когда трезвый то же самое. Луи — напряженные плечи и пустой, безмолвный взгляд, и Гарри кожей чувствует исходящий от него гнев. Усталость, которую испытывает и сам Гарри. В этом они чертовски схожи. Луи говорит: — Ты изменился. Спрашивает: — Почему? И смотрит внимательно, подразумевает сразу тысячи вопросов, на которые слишком сложно дать ответ. — Что? Губы сжимаются в одну линию, Гарри может прочитать — раздражение, раздражение и какое-то загнанное бессилие. Можно лишь представить, каких монстров видит Луи, когда закрывает глаза. — Почему все так произошло? — спрашивает Луи. Гнев и боль, лихорадкой по венам, смешиваясь с алкоголем и тоской. Потому что я люблю тебя, хочется закричать Гарри. Потому что я ошибся и теперь не знаю, как все исправить. Потому что так было проще. Грубый самообман, ведь ему не стало легче, тоска и желание, прорастающие во внутренностях. — Это уже неважно, — спокойно произносит Гарри и встречает его взгляд, в котором пляшут опасные огоньки. Они оба пьяны, злость друг на друга — медленно и страшно разворачивающийся пожар. — Ты думаешь? — Луи немедленно оказывается на ногах, смотрит сверху вниз, — Это неважно, почему ты бросил все? Добавляет яростно, бесчестным, запрещенным всеми правилами приемом: — Собрал вещи и уехал в проклятый Лос-Анджелес. Бросив меня, будто мы — пустой звук. И Гарри хочется взвыть от несправедливости, потому что это не так, и Луи первым оставил его, переехав в Лондон. Луи и «ты для меня, как брат», и в этом нет никакого смысла. — Позволь напомнить, что ты был первым, кто поступил так. Я всего лишь брал пример. — Гарри поднимается и теперь чуть выше Луи, неправильно, непривычно. — Учился у лучших. Гарри не знает, откуда этот яд в его голосе, желчью по горлу. Он видит, как каменеет лицо Луи, и не чувствует триумфа, лишь сожаление и усталость. Ему дико хочется обнять его, забытым ощущением тепла и защиты, чтобы все стало как прежде. Ничто не станет как прежде. — Теперь ты винишь во всем меня? Отлично, Стайлс, — Луи скрещивает руки на груди, он раздражен и не понимает, он ни черта не понимает. — Ты… — он замолкает на полуслове, будто собираясь мыслями. — Ты не можешь просто, без объяснений, вычеркивать кого-то из жизни, не поговорив с ним. Ты не можешь уезжать в другую страну и делать вид, будто это нормально. Потому что это неправильно, и у меня тоже есть чувства, хочется сказать Луи. Непонимание, что было сделано не так, и обида, мучительное чувство, будто тебя оставили где-то посреди океана тоски и забытья. Он ненавидит Гарри. За улыбку с ямочкой на щеке и дурацкие кудри. За то, что заставил чувствовать себя отвергнутым, стоящим меньше, чем пустое место. За то, что он стоит перед Луи, с темными кругами под глазами и искусанными губами, будто тень от себя прежнего, уязвимый и близкий. — Не думал, что это так важно. — Для меня важно. — Луи пересекается взглядом с Гарри. Важно, потому я хочу понять. Важно, потому что ты дорог мне. — Прости, — ровно говорит Гарри. — Я не думал, что это заденет тебя. Он чувствует себя мерзко, бесконечно больным, и каждое произнесенное слово заставляет его ненавидеть себя чуть сильнее. Гарри отводит взгляд, чтобы не видеть чужое выражение лица. — Я ненавижу тебя, — просто говорит Луи, — За то, что беспокоился. Ненавижу, потому что ты не выходил у меня из головы, каждым не отвеченным звонком и чувством неизвестности. Ненавижу, потому что бесполезно было ждать от тебя чего-то взаимного. Он качает головой и говорит: — Я думал, мы справимся лучше. Я думал, наша дружба стоит большего. Гарри улыбается криво. — Я тоже так думал. — Тогда что случилось с нами? — взрывается Луи и подходит ближе, Гарри может почувствовать, как стеклянная стена отчуждения начинает крошиться трещинами, осыпаться бриллиантовой крошкой. — С тобой? Луи выдыхает: — С нашей дружбой. Больной смех рождается где-то в легких, Гарри пытается откашляться, ведь дружба утратила свое значение уже давно, со сжигающей заживо ревностью и желанием поцеловать. В его животе — бабочки, которые не смогли сдохнуть. — Мне жаль. Гарри пожимает плечами, ему правда жаль. Он разворачивается, чтобы уйти, когда Луи крепко хватает его за запястье. Останавливая, в ожидании, и взгляд у него — напряженный и злой. Прекрасный, как всегда прекрасный, ослепительным взрывом эмоций и чувств. Гарри жутко, безнадежно устал постепенно ломать все, что между ними было. Устал играть в близких друзей давно и безнадежно, и Луи ведь так близко, слишком близко, что можно лишь податься вперед и поцеловать его. Последний рубеж. — К черту все, — резко произносит Гарри и целует, грубое прикосновение губ к губам, в котором смешалось отчаяние и желание, все ответы на вопросы. Возможно, он не должен целовать его так, прикосновением нежнее, мягче, но сейчас это неважно. Луи замирает, его руки сминают чужую футболку, растерянно, оттолкнуть или притянуть ближе. Он не отвечает на поцелуй, лишь гнев стихает, замерзает удивлением. Гарри отступает на шаг, когда кто-то окликает их издалека. Он отступает на шаг и сбегает, обратно в дом, в толпу, и Луи не пытается его удержать. — Вот дерьмо, — произносит он и проводит пальцами по губам.***
Гарри избегает Луи почти неделю, и это несложно, настолько, что мурашки пробегают по коже. Острая паника — этот поцелуй, и замерший Луи, непонимание, растерянность, он испортил все окончательно. Последний акт сценария, в котором нет счастливого конца. Снято. Нам придется поговорить, думает Гарри, когда Луи приходит к нему, снова на побережье, и нельзя избавиться от острого ощущения дежавю. — Хоть что-то не меняется, Хазза? Гарри находит в себе силы кивнуть. Стоит только протянуть руку, почувствовать прикосновение кожи к коже. Иррациональный страх сковывает движения, и это хуже любой стены из стекла. Гарри глубоко вздыхает. — Прости меня, — говорит он. Прости, что так получилось. Прости, что поцеловал. Прости, что влюблен в тебя. Луи взглядывает на него искоса, и Гарри невольно любуется им, ведь Луи — бесконечное море, которое накрывает с головой, топит в себе, что забываешь, как дышать. У него русалочьи глаза и тонкое запястье, пальцы, сжимающие бумажный сигаретный фильтр, он уничтожает пачку, а заодно и себя. Однажды они были ближе, чем кто-то мог представить, понимающие друг друга с полуслова. А потом повзрослели, бессмертный Питер Пен и выросшая Венди, окруженная детьми, вглядывались в друг друга и не смогли узнать. Горло Гарри сдавливает, он пытается безликими фразами описать все, что чувствует, и слова даются ему хуже, чем действия. Он чувствует, как безнадежно тонет. Луи качает головой, у него двухдневная щетина на подбородке и лопнувшие сосуды в глазах, до боли в костях Гарри хочется его обнять. Целовать нежную кожу шеи и любить. Луи откашливается, и голос — хриплый, будто сорванный, произносит: — Хорошо. Он выглядит немного мертвым, и Гарри уверен, что и сам не лучше, убей того, кого любишь, похорони среди этого песка и апатии. Где-то совсем близко волны разбиваются об берег. — Ты не можешь постоянно сбегать от проблем, — сухо говорит Луи. — От меня. Гарри глубоко вдыхает запах моря и не может оспорить его слова. Луи говорит: — Кажется, мы оба серьезно облажались. Гарри хочет сказать — это я облажался. Хочет сказать — ты здесь не при чем. Ладонь Луи накрывает его, он переплетает их пальцы, как утешение, простой физический контакт, и чуть замерзшие пальцы. — Пожалуй. Гарри не уверен, что они смогут все исправить. Луи прислоняется к его плечу, теплый и расслабленный, лениво скользит пальцами по контуру татуировки на запястье, и это щекотно. Это успокаивает. Пожалуй, молчание ему нравится больше, чем бесконечные вопросы и ответы. Луи заглядывает ему в глаза, его зрачки — вся темнота бездны, а затем опускает взгляд на губы, ярким очевидным мазком по лицу, невозможно ошибиться. — Жалеешь, что поцеловал меня? Гарри усмехается, и произносит: — Никогда. — Ты был пьян. — Как и ты, — Гарри пожимает плечами и добавляет ровно, — Я слишком долго хотел этого, чтобы теперь жалеть. Слишком долго — формальное преувеличение, возведенные стены самоконтроля, рухнувшие в один миг. Луи смотрит ему в глаза и кивает своим собственным мыслям. Он первым подается вперед, и поцелуй выходит быстрым, смазанным, короткое прикосновение губ, будто это игра. Луи чуть отстраняется, и его лицо — в считанных дюймах, он улыбается почти робко. Луи говорит: — Как и я. Гарри искренне улыбается в ответ, потому что сейчас, пусть на этот короткий момент, все стало безумно простым и понятным. Ладонь — мягким прикосновением по затылку, Луи перебирает его волосы и снова целует, нежно, тянуще, на его губах — песок и все невысказанные вслух слова. Целует за звонки без ответа, лихорадочные ночи и бескрайнее одиночество, целует за все долгие месяцы без. Целует свою огромную, невыносимую любовь. Их бесконечный, древний язык жестов и прикосновений, и разговаривать на нем получается гораздо лучше. Пальцами по лицу, очерчивая скулы, чтобы навсегда запомнить, они изучают друг друга, и нужно остановиться и начать дышать. Луи — алые припухшие губы и взгляд с поволокой, вкус соли на языке, он обнимает Гарри за шею, и если все это предсмертные галлюцинации утопающего, то он согласен и так. Гарри пытается что-то сказать, но Луи целует его снова, царапая ногтями затылок, и снова, снова, не позволяя заговорить, слова — бессмысленная трата сил и воздуха. Тогда Гарри просто берет его за руку, прижимается ближе. Он знает, что им нужно еще о многом поговорить, бессонными ночами и взаимными упреками, объяснениями, и возможно, у их истории не будет клишированного счастливого конца. — Что теперь ты будешь делать? — Останусь, — отвечает Гарри, без единого колебания. Возможно, он пожалеет об этом, тысячи, тысячи раз, когда между ними снова пойдут трещины и станет невыносимо больно. — У меня не получилось разлюбить тебя. Но сейчас Луи сияет, как все лампочки мира, как чертово солнце над этим пустынным пляжем, и остальное совершенно неважно.
