В одной тюрьме

Курапика часто видел сны. Это были в основном кошмары, иногда что-то приятное, иногда красивое, но ни к чему из этого Курапика не питал интерес. Он всегда забывал свои сны, и при пробуждении они всегда оставались только мутной чередой событий, которая позже безвозратно исчезала из головы. Курапика не обращал ровным счетом никакого внимания на видения. Чертов пожар. После него часто снились кошмары: как родители, запертые в горящем доме, стучат почерневшими от огня руками по окнам и кричат имя сына. На самом деле, спасся он тогда чудом. Над левой лопаткой до сих пор есть след ожога. Родителей спасти не успели, и они не кричали как в кошмарах, снящихся Курапике, они просто задохнулись угарным газом. Потом узнали, что это был поджог. Отец Курапики был судьей, славившийся справедливостью и неподкупностью. За это он и поплатился. Поджигателей нашли, они до сих пор сидят в тюрьме, но должны скоро выйти. Потом установили причастность владельца крупной компании, дело которого как раз и рассматривал отец — жертва, работающая на этого владельца, подала в суд по статье изнасилования, — но нового судью удалось достатоно легко подкупить, поэтому с владельцем ничего не случилось. Курапика в детстве не понимал таких сложностей. Дядя, едва приютив его, написал много заявлений и грозил написать еще больше и закатить скандал, если этого, как он говорил, «подонка с золотым унитазом» не осудят по всем статьям. От дяди тоже пытались отделаться деньгами, но деньги у него и так были. Потом пытались привести в упадок, но от признанного хирурга отделаться — завести скандал похлеще прежнего. Поэтому однажды к нему просто пришли какие-то люди и, прямо говоря, избили до полусмерти. Сказали, что если он продолжит «вякать», то его оставят калекой, а от Курапики избавятся. Тогда-то дядя и затих. Курапика не считал, что дядя поступил тогда неправильно, подчинившись требованиям. Нет, он понимал, что тот просто защищал его, и мечтал поскорей вырасти, чтобы отомстить за родителей. Но долго расти не пришлось — примерно через два года этот владелец компании умер, переступив дорогу хищнику покрупнее. Иронично. Курапика с детства был предоставлен сам себе. На улицу он не выходил, рос достаточно замкнутым и нелюдимым. Дядя мог отсутствовать несколько ночей подряд, поэтому Курапика вскоре привык к одиночеству в огромном доме. Потом ему стало это даже нравиться. Особенно он любил кабинет дяди, сделанный со вкусом и стилем. Он часто засиживался там, беря книги из большого шкафа рядом с креслом, полки которого дядя заранее уставил детскими книгам специально для Курапики. Мальчику нравилось читать. В школе у него друзей не было, но он не был изгоем. Общался он со всеми одинаково, но тесных дружеских отношений заводить не собирался. Хулиганы к нему не приставали, потому что боялись, а остальных он отвергал сам. Так и получилось, что когда в средней школе выдали какую-то глупую анкету с глупым вопросом «Имя вашего лучшего друга?», он поставил прочерк. Ему было все равно. Он выполнял школьную программу и не грубил учителям — большего от него не требовалось. Решение помогать детям с психическими расстройствами пришло достаточно рано, еще в конце средней школы. Он не хотел работать в детских психбольницах, он хотел быть тем, кто бы помогал детям не попасть туда. Во время учебы он познакомился с Леорио, когда тот был на практике в больнице его дяди. Случайно. Тогда они поругались и чуть не дали друг другу в морду, а потом стали лучшими друзьями. Они оба часто вспоминают это, смеясь. С Гоном и Киллуа он познакомился позже, когда уже работал в своем кабинете. Работа была именно такой, какой он себе и представлял — невыносимо трудной и страшной. Трудной, потому что это дети — а они не взрослые, чтобы отдавать отчет в последствиях и желать выздороветь, отказывая при этом в каких-то желаниях, во-первых, и, во-вторых, вообще понимая, что они больны. А страшно, потому что чтобы знать, как избавиться от болезни, нужно узнать причину ее возникновения. А это было ужаснее всего. Часто попадались дети, пережившие катастрофу, к примеру: однажды к нему привели десятилетнюю девочку после жуткой аварии, в которой ее мать умерла, а нижнюю часть ее тела навсегда парализовало. В другом случае был подросток, в ненужное время оказавшийся на первом этаже заброшенного дома. Когда началось землетрясение, дом обрушился как карточный домик, и его завалило. Спустя несколько дней нашли. Врачи привели его здоровье в порядок, а Курапике требовалось привести в порядок его помутнившийся разум. Всех детей он записывал в журнал, как того требовал порядок, но историю каждого ему писать не требовалось — он знал наизусть. У этого родители наркоманы, у второй отчим — педофил, у другого брат покончил жизнь самоубийством, а четвертый стал случайной жертвой карманников, которые полоснули ему бритвой по глазам. Перечислять можно было до бесконечности, всех было одинаково жаль и всем хотелось помочь. Леорио говорил, что если Курапика так и продолжит переживать их проблемы, как свои, то ничем добрым не закончится. Курапика и сам понимал, уж ему ли не знать это, но не мог поступать иначе. Он мог лишь благодарить бога, что всеми делами с деньгами занимается бухгалтерия, а он не видит, какие суммы родители переводят на успешное лечение. Увидел бы — схлопотал сильнейший стресс. — Чувствую себя детективом, — сказал однажды Курапика. — Почему? — спросил Леорио. — Говорят, с каждым раскрытым преступлением, они все больше понимают, что жизнь — задница, а люди в ней — то еще дерьмо. Курапика стал самым настоящим невротиком. Левый глаз иногда дергался, пальцы на руках и скулы тоже. За ним появилась привычка постоянно что-то держать в руках, чаще всего это была ручка. Он постоянно щелкал ей, крутил между пальцев. Ему было невыносимо оставаться без движения даже каких-то несколько минут. Если в руках ничего не было, он просто щелкал пальцами — еще одна привычка, появляющаяся в самых неожиданных моментах, будь то стрессовая ситуация, или когда Курапика просто идет по городу в размышлениях. Иногда он чесал руки. Иногда до крови. Иногда оставлял царапины канцелярским ножом. Иногда со злости бил в стену кулаком, и оставался крупный синяк. Он не любил смотреть на свои истерзанные руки. Они были ужасны. Курапика стал специально носить длинные рукава. Труднее всего было с теми детьми, которые были одной ногой в лечебнице. Психозы, фобии, шизофрения, раздвоение личности и прочее. Курапике редко доставались такие «экземпляры». Одним из них был Гон. Случай с Гоном был вообще необычным. Мать умерла, отец бросил, сам Гон живет с родной тетей. Отец иногда навещает Гона, но только чтобы выпросить у сестры денег на новый алкоголь. По сути, он ничтожество, но Гон считает иначе: он внушил себе, что его отец великий человек, и что мальчик должен найти его. Из-за этого он несколько раз сбегал из дома и ловили его только на границе страны. Все встречи с отцом он забывает моментально, будто их никогда и не было. Он даже не знает, как он выглядит. Это что-то похожее на особое самовнушение, когда граница фантазии и реальности почти стирается, и человек не видит различий между ними. Гон оказался очень открытым, веселым и добрым, но эта болезнь… он просто не видел ничего другого кроме того, что хочет видеть сам. До него почти невозможно достучаться. Курапика предупредил тетю Гона, что это будет далеко не один год лечения, и что его могут забрать санитары при первом же случае причинения вреда окружающим. Та согласилась, рыдая навзрыд. Сердце блондина сжалось. Курапика пообещал, что когда у него будет свободное время, он будет бесплатно встречаться с Гоном. Ему повезло. Они подружились. Потом Курапика понял, что подружились уже не как доктор и пациент. Гон стал яснее воспринимать реальность, не путать воображение с реальными вещами. Даже запомнил одну встречу с отцом, всего лишь один отрывок, очень короткий и очень смутно, но он рассказал об этом Курапике. Это была маленькая победа. Иногда, Курапика давал ему книги, которые сам читал в детстве. Они очень нравились Гону, и он иногда брал их с собой домой, а иногда читал в кабинете, когда Курапика разбирался с документами и предупреждал тетю, чтобы та забрала своего племянника чуть позже. У Курапики не получалось сохранять дистанцию между доктором и пациентом. Он просто не мог перестать быть человеком. — Ты загубишь себя, — сказал Леорио. Они виделись каждый обеденный перерыв в одной маленькой кофейне неподалеку. — Не понимаю, о чем ты, — словно во сне ответил Курапика, переписываясь в телефоне одной рукой, а другой стуча ручкой по столу. — Да ты хоть себя в зеркало видел? Тебе в фильме зомби-апокалипсиса без грима играть можно! И хватит мучить эту бедную шариковую ручку. Блондин закатил глаза и включил фронтальную камеру. Осмотрел себя. — Всего лишь бледный. Ты не лучше. Леорио фыркнул. — Порой я радуюсь, что мне редко приходится общаться с пациентами напрямую. Будь я на твоем месте, уже не выдержал бы. — Верно. А почему? А потому что в этом плане мы с тобой схожи. Ты ведь тоже стараешься лишний раз не лезть в дела бухгалтерии, особенно в счета операций. — Не напоминай, — дернулся Леорио. — Но знаешь, в чем между нами главное отличие? Курапика мыкнул, мол, «Ну, какое?», а Леорио вдруг выхватил телефон из рук блондина, причем так резко, что тот поперхнулся кофе. — Я бы никогда не стал встречаться с этим мудаком! — он наглядно потряс включенный телефон с перепиской. — И дал бы ему давно в рожу! Курапика шикнул и выхватил телефон обратно. — Не твое дело. — Ну да, конечно! А то, что он из тебя все соки выжимает, тоже не мое дело. Пойми, ему от тебя только деньги нужны. — Прости, мне надо уже идти, мне еще отчет писать. Увидимся завтра, — Курапика взял сумку и, махнув рукой на прощание, вышел. Леорио нахмурился, но также махнул рукой. — Увидимся. Курапика не любил дождь. У него была странная привычка в дождь идти с непокрытой головой. Ливень успокаивал и навевал грусть одновременно, особенно, когда серые облака стоят весь день над городом. Из-за этого в детстве, да и сейчас, он часто болел воспалением легких. В тот дождливый день у Курапики очень сильно болела голова. Всё навалилось на него как снежный ком. Казалось, он один ходил по грязным улицам, косясь то вправо, то влево, с бутылкой белого вина в руке. Он не помнил, когда пришел домой. Не помнил, когда включил воду в ванной и залез туда прямо так, с одеждой. Не помнил, как взял лезвие в руку. Все было как в тумане. Темнота в глазах наступила постепенно, не сразу. Проснулся тогда Курапика уже в больнице. Леорио был рядом и едва не заплакал от радости, когда блондин очнулся. Тогда он узнал что забыл выключить воду в ванне и соседи снизу вызвали полицию. Курапика два дня был в отключке. Дядя поспешил замять дело, а парень взял отпуск на какое-то время, извиняясь перед родителями детей за такую неожиданность. О случившимся кроме Леорио и дяди никто не знал, и это было хорошо. Курапика посчитал это ироничным: он, тот, кто должен возвращать тягу к жизни, сам захотел умереть. Киллуа появился позже Гона и познакомился с ним случайно. Курапика предчувствовал, что с Киллуа будет не легче, чем с Гоном. Этого беловолосого мальчика в буквальном смысле довел до такого состояния свой старший брат-шизофреник, которого уже как месяц держат в психбольнице. И нет, он не бил его и не унижал, а напротив, любил своего младшенького. Но любил своеобразно и неадекватно, на что и способны психи. Это и стало причиной настороженности, некоторых очень сильных фобий и главной проблемы — мании преследования. Курапика молча поражался родителям, которое такое вообще допустили. Неужели слепые? Мальчик был словно диким волчонком, мечущимся из угла в угол в незнакомой обстановке. С Курапикой в первое время он вообще не разговаривал и пару раз хотел наброситься с подставкой для карандашей. Если бы блондин сказал, мальчика бы уже давно отправили к своему брату, но он не сделал этого. Надо было хотя бы попытаться. Но в первое время единственный успех был в том, что Киллуа перестал набрасываться на Курапику и привык к обстановке кабинета. Ах да, и еще он втихаря взял книгу с полки и вернул только через пару недель, и то, потому что мать заметила. Все пошло куда лучше, когда он познакомился со своим ровесником. Оказалось, что у Киллуа никогда не было друзей — брат заменял ему всё. Курапика уже давно сблизился с семьей Фрикс, и когда тете пришлось очень срочно оставить племянника на день, то согласился взять его на некоторое время к себе. Она привезла Гона ровно после того, как сеанс с Киллуа был закончен. Но машина его семьи застряла в пробке, и Киллуа пришлось посидеть лишнее время в кабинете вместе с Гоном. Курапика рисковал, сажая двух самых трудных пациентов вместе. — Знаешь, а они подружились, — заметил Курапика за чашкой кофе, рассказывая всё Леорио. — Ну, как говорится: два психа пара. Ой, блин, сапога! Два сапога пара! Короче, ты понял меня, — сказал он. Курапика ухмыльнулся. — Ну да, точно. Возможно, я и тебя с ними как-нибудь познакомлю. — Нет уж, спасибо, мне и тебя с головой хватает. — …Ты это на что намекаешь? Спустя весьма долгое время, когда сдвиги в лучшую сторону были хорошо заметны, а Гон с Киллуа стали действительно Курапике как братья, он все же познакомил их с Леорио. Тот думал, что увидит двух чертят в смирительных рубашках и с безумными улыбками, но нет, ожидания треснули. К тому же, Курапика и не стал бы знакомить их с Леорио без полной уверенности в их психическом состоянии. По секрету блондин шепнул Леорио, что настоящих психов не отличишь от обычных людей. Тот вздрогнул, а Курапика мысленно похвалил себя за мрачно-пугающий голос, как в фильмах ужасов. — Давайте в следующие выходные опять в парк сходим? — предложил Гон, доедая мороженое. — Неа, лучше в кино, — сказал Киллуа. — Точно, на ужасы! — подхватил Гон, — Представь себе, Леорио, черный дом, коридор, одна единственная дверь в конце, и тут она начинает скрипеть и медленно открываться, а там… — Хватит! Курапика, но хоть ты скажи им! — …а там на собственных кишках висит истерзанная психопатом жертва! — продолжил Курапика, еле сдерживая смех. В этот момент Киллуа подошел к очкарику сзади и выкрикнув «Бу!», хлопнул его по спине. Леорио закричал. — Да ну вас!!! Тогда даже Курута засмеялся в голос. Было весело. А через пару дней Курапика попытался повеситься. Прямо в свой день рождения. И если бы дядя пришел поздравить его на несколько минут позже, то парень бы справлял праздник в морге. Тогда он, кажется, потратил крупную сумму на чью-то операцию. Ему было плевать. «Сделаю хоть что-то хорошее перед смертью» — подумал тогда Курапика. Как и в прошлый раз, проснулся он в реанимации. Рядом был только Леорио и дядя. Первое, что он сказал, хрипя из-за гематомы на горле, было: — Хорошо, что Гона и Киллуа здесь нет, — он не хотел выглядеть перед ними так. Все труды лечения могли бы рухнуть в один момент. — Ты идиот! — крикнул тогда Леорио, от нервов стукнув кулаком по стене. Курапике опять пришлось взять отпуск на какое-то время. — Зачем ты это делаешь? — едва ли не жалостно спросил Леорио, идя рядом с Курапикой после работы. Парень пожал плечами, ведя переписку в телефоне. — Честно, я не знаю. Это происходит само. Но ты не беспокойся, сейчас я вправду в порядке. Врал он, черт возьми. Очкарик сильно нахмурился, цыкнув от раздражения. — Не верю, что ты идешь-идешь-идешь, и тебе вдруг взбредает в голову «О! А не купить ли мне веревку! На мыло мелочи не хватит, но попробовать-то надо!» — На самом деле, это почти так и происходит, — сказал Курапика, ни капли не смутившись. Он вздохнул, убрав телефон в карман и посмотрев в небо. — Прости, в последнее время я будто не чувствую себя. Все словно в тумане. — Эй, хватит так говорить, — насторожился Леорио, но блондин продолжил. — Я знаю, что со мной что-то не так. И знаю, что некоторым людям моя смерть принесет только горе, как тебе, дяде, или Гону с Киллуа. В тот момент я тоже это знал, но… не мог с собой ничего поделать. Прости, я знаю, что эгоист. Очкарик отвел взгляд в сторону, глубоко вздохнув и успокоившись. — Обещай только, что если тебе будет очень трудно, то в первую очередь скажешь мне. И ты не эгоист, а вот он — да! — Леорио кивнул в сторону телефона, с которого Курапика недавно писал сообщение парню. — Ублюдок, он даже твое отсутствие не заметил. Что ты с ним возишься? — Я люблю его. — Не любовь это, а чистой воды мазохизм. Леорио как всегда был прав. Курапика просто конченный мазохист. Он ведь прекрасно знал, что этот парень встречается с ним только из-за денег. — Черт возьми, и почему все в одну неделю? — спрашивал бог знает кого Курапика, выходя из кафе, где недавно бывший со всей своей радостью сообщил, что теперь он бывший, — То этот несчастный ребенок, то этот… ублюдок. Написав Леорио короткое сообщение «Все кончено. Я заеду к тебе. Надеюсь, ты не против?», парень надел шлем и встроившись в ряд, не пожалел дать газу. Во время дороги чувства успокаивались, и Курапика приходил в норму. Он сморщился от того, как сильно надоели ему эти люди. «Век бы не видеть. Сбежать куда-нибудь, лишь бы их не было. Чтобы все отстали. Надоели, черт возьми. Надоело чувствовать эту грязь, притворство, фальшь. Как же это бесит». На красном свете, когда парень стоял в самом крайнем ряду, пошел дождь. Курапика снял и убрал шлем, ведь из-за воды он бы все равно ничего не увидел. Он не любил дождь, но холодная вода освежала разум. Чувства холодели под дождем, становилось уже все равно на всё и всех. Курапика наплевал на погоду, и едва загорелся зеленый, он буквально соскочил с места и обогнал несколько машин. Ветер неприятно бил в лицо, откидывая мокрые волосы назад и режа глаза. Блондин стиснул зубы, но неожиданно, впереди показался поворот. Курапика широко раскрыл глаза и резко сбавил скорость, пытаясь выровнять управление, но из-за дождя мотоцикл не слушался его на такой скорости. Его просто выкинуло вперед. И ему впервые стало так холодно и страшно. Курапике часто снились сны. Но словно назло, он их никогда не запоминал. Они исчезали, едва Курапика открывал глаза. Когда он открыл глаза, то чувствовал себя отвратно. Мышцы ног атрофировались, и ему даже присесть казалось невозможным. Дрожащей рукой, он снял с себя специальную маску и смог таки оглядеться. Никого не было. Он совершенно один. Было страшно. Курапика совершенно ничего не понимал. Еще секунду назад он был на своем мотоцикле и ехал к Леорио, а сейчас он лежит в палате в окружении аппаратов. «Может кто-то из врачей зайдет? Надо просто привлечь внимание. Ну же, думай, думай». Дышать стало немного тяжело, и он опять надел маску. Вдруг, он услышал неровные гудки, которые издавал аппарат рядом. И как же он раньше не догадался? Стоило ему снять специальную защепку с пальца, как аппарат стал издавать один очень громкий гудок, показывающий, что сердцебиение прекратилось. Шедший мимо палаты врач в панике вскочил внутрь. Слова Леорио удивили Курапику до глубину души. Оказывается, он пролежал в коме целых четыре месяца, и никто не знал, сможет ли он выкарабкаться, находясь одной ногой в могиле. Многие потеряли надежду, когда почти месяц назад у Курапики случился неожиданный приступ во время очередной операции, и ему пришлось влить достаточно адреналина в кровь. Но он выкарабкался. Леорио примчался первым, едва эта новость достигла его ушей. Потом пришли и Гон с Киллуа — оказалось, они почти каждый день приходили навещать его и поливали цветы на подоконнике, которые принесли из квартиры Курапики. Мальчишки со слезами бросились к нему на шею, не отпуская из объятий и говоря, как рады его выздоровлению. Курапика улыбнулся, потрепав их по голове. Ради таких моментов он готов жертвовать чем угодно на своей работе. Обоих немного разочаровало то, что Курапика их совсем не слышал. Они спрашивали, что видел блондин, когда спал, но тот не смог ничего ответить. Просто ехал по дороге и неожиданно проснулся здесь — единственные его слова. На восстановление требовалось некоторое время. Хотя не некоторое, а предостаточное. Мышцы еще не скоро придут в норму, и пока Курапика должен сидеть здесь в палате, под постоянным наблюдением врачей. Через какое-то время ему дадут инвалидную коляску и разрешат посещать улицу, потом атрофированные мышцы придут в норму, сломанные кости полностью восстановятся, и Курапика сможет полноценно выходить во двор, но все еще будет находиться под наблюдением. Четыре месяца — слишком глубокая кома. Из нее почти нереально выбраться. Леорио часто навещал его на обеденных перерывах, но Курапика просил не волноваться о нем — он же не сможет сбежать из больницы на своих двух. Гон и Киллуа приходили вечером, но надолго их не пускали — они ворчали по этому поводу, что раньше они могли оставаться с Курапикой гораздо дольше, чем сейчас. Блондин улыбался и пытался оправдать нерадивых врачей, которые выставляли мальчишек наружу. В общем, так получилось, что целое день и утро он был один, читая книжки, которые ему принесли из дома. Пока в палату вдруг не вошла медсестра и не сказала: — К вам посетитель! — Посетитель? Кто? — удивился Курапика. До обеденного перерыва еще много, это точно не Леорио, да и будь это он или Гон с Киллуа, стала бы она предупреждать. — Не знаю, он представился вашим парнем. Очень красивый! Парнем?! Этого ему еще не хватало, он же недавно… тьфу ты, четыре месяца назад расстался с ним. Опять что ли деньги потребовались? Медсестра ушла, и вместо нее в палату вошел незнакомый Курапике человек в костюме. В руках он держал красные цветы. Блондин насторожился. — Кто вы? Незнакомец улыбнулся, и эта улыбка почему-то показалась Курапике знакомой. — Меня зовут Куроро Люцифер. Рад знакомству.