Это судьба!

— Бедный Йорик. Я знал его, Горацио… Кенсу оттянул от горла жабо и с чувством откашлялся, подумав, что если бы роли давали за верность профессии, то он в предстоящем спектакле отыграл бы всех персонажей в одиночку. Вот кому еще, скажите на милость, пришло бы в голову нацепить себе на шею адски неудобную удавку во время обычной подготовки к кастингу? Да еще и выпросить у преподавателя по актерскому мастерству действующую единственную (а потому бесценную) искусственную модель человеческого черепа, призванную служить прототипом останков «бедного Йорика», чтобы отрепетировать роль, так сказать, в полевых условиях. Что удивительно преподаватель Ким спорить не стал и вручил выпрашиваемое в жадно потрясывающиеся от предвкушения ладошки. Должно быть, искренне верил в талант своего студента (как хотелось бы думать самому Кенсу). Правда, пообещал в случае порчи использовать в представлении «пустую тыковку» самого студента До (хотя это все наговоры и наглая клевета! Не такая уж она и пустая…). В любом случае, парень, решив не рисковать понапрасну, транспортировал «Йорика» осторожнее, чем лоток с сырыми яйцами, и поглядывал на подозрительных прохожих так многозначительно свирепо, что те предпочитали обходить странного парня стороной, а потом еще некоторое время нервно оглядывались, проверяя, не идет ли он за ними с топором. Вот только, несмотря на с трудом созданные для успешного творчества оптимальные условия, сосредоточиться никак не удавалось. Сначала мама вдруг неожиданно вспомнила, что она собственно мама, и попыталась во чтобы то ни стало накормить исхудавшее «бестолковое богемное дитя» ужином из пяти блюд. Потом Блинчик, звонко лающий четвероногий друг сестренки, решил, что комната Кенсу — самое лучшее место на земле и настойчиво скребся в дверь, пока парень все же не сдался и не впустил его внутрь. Пес тут же забился в самый дальний угол под кроватью и затих, и актер бы непременно примирился с его присутствием, если бы деятельная мама не появилась снова, на этот раз с целью подарить нерастраченную любовь и заботу в более благодарные руки, вернее лапы. Кенсу проводил взглядом хвост Блинчика, обреченно повисший плетью в заботливых руках, и мысленно перед ним извинился. А когда наконец сосредоточился на действительно важном, наивно посчитав, что все, кто могли нарушить рабочий настрой, в его комнате уже отметились, испуганно икнул, услышав самый неприятный голос на свете. — Оппа… — гнусаво протянули из-за предусмотрительно закрытой на замок двери. Нет, сам голос был ничего особенного (не считая фальшивой гнусавости), а вот его обладательница, успевшая попить изрядное количество кровушки молодого актера и явно останавливаться на достигнутом не собирающаяся, вызывала не столь миролюбивые эмоции. Кенсу даже начал подозревать, что в родственниках у девушки имеется дядюшка Дракула (уж больно у нее профессионально получалось с его нервными клетками), поэтому долго в ее компании предпочитал не задерживаться. И даже продолжил репетировать, делая вид, что ничего не слышал, вот только получаться стало уже не очень. Кажется даже череп, до этого покладисто изображающий небезызвестного персонажа, начал ехидно скалиться в ладони, словно в глумливой насмешке над его жалкими потугами. А после того, как актер его со злости водрузил на стол, и вовсе почти отчетливо прогрохотал: «Не верю!». Нашелся тоже критик… — Нам нужно серьезно поговорить! — требовательные нотки в юном голосе возмущали до глубины ранимой души (ведь разве он не старше на целых семь лет?), но по-прежнему не вызывали никакого желания впускать это недоразумение в личную обитель. Вот только иллюзий о том, что его молчаливый отказ способен оказать хоть какой-то положительный эффект, он не питал. Не в случае с Джи. Эта девушка являлась его личным проклятием на протяжении последних четырех лет. И самое страшное время для актера наступало, когда на нее вдруг нападало особое состояние, которое мама снисходительно называла романтическим настроением. Хотя, по мнению самого Кенсу, оно больше смахивало на обыкновенное помешательство, и должно было караться законом по всей строгости. Но обращаться в органы не спешил, снисходительно надеясь, что когда-нибудь ей все же наскучат эти изощренные издевательства, ну или что рано или поздно Джи повзрослеет. Да и сестренка явно будет не в восторге, если ее лучшей подружке запретят по предписанию приближаться к их дому ближе чем на километр. К счастью, такие моменты наступали не так часто, чтобы всерьез начинать подумывать об эмиграции в соседнюю дружественную галактику, но и не настолько редко, чтобы позволить себе расслабиться и потерять бдительность. — Только быстро, — кисло кивнул Кенсу, пропуская девушку внутрь. И еле сдержался, чтобы не вытолкать миниатюрное тело назад, заметив в больших влажных глазах ТОТ САМЫЙ подозрительный блеск. Подобное решительное выражение на юном лице, как у всех трехсот спартанцев разом перед Огненными Вратами, в последний раз он видел, когда одним прекрасным утром проснулся с ней в одной кровати. Это случилось сразу после небольшого культурного мероприятия, проведенного в кругу друзей и закончившегося весьма продуктивно, потому как возвращался домой, Кенсу с уверенностью сказать не мог. А судя по тому самому характерному блеску в глазах Джи и отсутствию даже намеков на бретели над ее грудью, целомудренно прикрытой одеялом, ситуация грозила большими неприятностями. — Ты меня совратил и теперь жениться должен! — тут же подтвердила девушка его самые большие опасения. — А ты, случаем, века не перепутала? Сексуальная революция как бы свершилась, причем вполне удачно (в некоторых странах даже слишком), — порадовался своему невменяемому накануне состоянию Кенсу. Он заснул еще в клубе и проснулся после этого всего один раз, когда друг, взявший на себя нелегкую, но почетную миссию по его транспортировке в родную обитель, разок припечатал находящегося в бессознательном состоянии парня об косяк. Парень, вспомнив об увечье, тут же попытался припомнить куда-именно пришелся удар, прислушавшись к ощущениям, но в голове будто в бильярд играли. Болело все и сразу. — Я несовершеннолетняя, — робко напомнила Джи, подтягивая одеяло повыше. А Кенсу расстроенно скрипнул зубами, понимая, что это уже весомый уголовно-наказуемый аргумент, прежде чем снова расплылся в довольной улыбке: — Сейчас к гинекологу пойдем и посмотрим, кто кого совратил, — пригрозил он, наблюдая, как на кукольном лице промелькнуло сначала разочарование, потом глубокая задумчивость и, финальным аккордом, — просветление. Сам Кенсу тоже примерно в этот же момент догадался, что для нехитрого действия его присутствие желательно, но вовсе не обязательно, и в случае повторения подобной ситуации эта уловка больше не сработает. И с этого момента начал всегда закрывать дверь в собственную комнату. И окна… Все же пятый этаж настоящей любви не помеха. — Оппа, ты же знаешь, как сильно я тебя люблю! — выдохнула девочка, одарив грустным взглядом больших глаз причину всех переживаний в лице твердолобого красавчика-актера, никак не желающего осознать свое счастье и смириться. — А ты только и делаешь, что бегаешь от меня. Так больше продолжаться не может! Я твердо решила, что пора все прекратить! Преподаватель Ким всегда ставил Кенсу в пример другим студентам, как лучшего по выражению эмоций… Но тут даже он был бы бессилен. Уголки губ, словно дернутые за невидимые ниточки, потянулись вверх: — Правильно! Ты обязательно еще встретишь свою любовь. У такой очаровательной прекрасной девчушки просто по-другому быть не может. — И пусть в этот момент заранее сочувствовал тому несчастному, которому суждено было в будущем стать ее новым избранником, но все равно улыбался вполне искренне, радуясь, что его самого подобная участь только что милостиво миновала. И даже покорно распахнул руки для последних (аллилуйя!) ДРУЖЕСКИХ объятий, которые должны были поставить жирную точку четырехлетним мучениям, умоляя себя еще немного удержаться от радостных криков. Обидится еще. А обиженные женщины очень мстительные. Даже такие молодые. — Прости, Кенсу-оппа, но это все ради тебя! — так трогательно хлюпнула носом Джи, будто действительно был какой-то повод для грусти, стискивая его в своих объятиях слишком сильно и как-то даже отчаянно, словно держась за спасательный круг, дрейфуя в открытом море. Радостные крики, что и это все в последний раз, сдерживать стало еще труднее. Правда, Кенсу на мгновение даже стало искренне жаль девушку, но он все равно согласно кивнул таким неожиданно зрелым словам. Себя было в разы жальче, как ни крути. — Так будет лучше для нас обоих! И вздрогнул от неожиданной боли в области предплечья… Понимание пришло слишком поздно, и пока он напряженно всматривался в тонкую струйку крови, медленно стекающую в сгиб локтя, Джи успела переместиться в другой конец комнаты, сбив в спешке новый флакон с духами, которые тут же растеклись на полу огромной благоухающей цветами лужей. Кенсу попытался впасть в инфаркт (не из-за духов конечно, ведь это такие мелочи. Да и сестренка, для которой они предназначались, откровенно говоря, не заслуживала никаких подарков, приведя в дом эту змею в невинном обличии), ведь другого выхода из патовой ситуации не видел, но сердце, закаленное в непростых условиях постоянной конкуренции, билось предательски ровно. Пришлось действовать по старинке и бросаться в погоню. — Прекрати сейчас же! — попытался он воззвать к чужому благоразумию. Впрочем, без особой надежды до него достучаться. С чего бы неожиданно появиться тому, чего в данной человеческой особи отродясь не наблюдалось? — Если бы ты не был таким упрямым и бесчувственным, то давно бы понял, что мы друг другу предназначены. Я тебе докажу! Парень непроизвольно восхитился этой ее способностью буквально на бегу нести откровенную ахинею, активно кружить вокруг стола, уклоняясь от преследования, да еще и чертить на ладони ровные линии пентаграммы его собственной кровью, коварно отобранной без спроса и предупреждения. Надо же какими некоторые изворотливыми могут быть. — Это все для тебя! — пискнула Джи после очередного крутого витка вокруг письменного стола, скидывая на пол теперь цветочный горшок, с полузасохшим растением. Горшок жалобно охнул, оказавшись на полу, и ребята на мгновение остановились, озадаченно проводив его взглядами в последний путь. Даже поскорбели немного о нелегкой судьбе. Причем, Кенсу скорбел преимущественно о своей собственной незавидной участи, теперь еще и включающую уборку, наведенного беспорядка. Джи же, видимо, пожалела квелый цветочек, который по-хорошему давно стоило подвергнуть эвтаназии за неспособность выживать в экстремальных условиях комнаты возвышенного человека творческой профессии. Считай, доброе дело сделали. Впрочем, вынужденное перемирие очень быстро подошло к концу. — Да свершиться воля Богов во благо двух любящих душ… — трагически провыла Джи начало заученного наизусть текста призыва (лучше бы стихи в школу с таким усердием учила). И гонка возобновилась. — Джи, милая. Ты не можешь так со мной поступить! — бледнея, забормотал парень, вслепую шаря рукой по столу. — И встретятся два сердца, судьбой предназначенные… — проникновенным тоном заверила его девушка, что очень даже может. Под руку удачно попалась банка, набитая бумажными журавликами, и так как желание сделать с Джи что-нибудь плохое (просто нечеловечески кошмарное), перекрывало в этот момент все остальные чувства, Кенсу недолго думая запустил ею в малолетнюю преступницу. Самое интересное — попал. И рано обрадовавшись, с победным кличем бросился закреплять успех (по осколкам особо не побегаешь), но вместо этого, поскользнувшись на луже из духов и комьев земли, грациозной ласточкой нырнул под стол, тут же почувствовав, как что-то ощутимо приложило его прямо по макушке. Вот тогда-то он искренне порадовался, что цветочный горшок — самое грозное и тяжеловесное орудие поражения, они уже успели скинуть на пол до этого. Неопознанный предмет с жалобным звяканьем отскочил к его ногам, и под столом тут же заклубилось портативным радиоактивным грибом белесое облако пудры, ранее служившей гримом, которым он пользовался для вживания в образ Ангела смерти (В тот день мама долго и внимательно смотрела на преобразившееся дитя, прежде чем окончательный вердикт вынести, что лучше уж сын гей, чем такие родственнички). Не собираясь так быстро сдаваться, Кенсу попытался вскочить на ноги, но вместо этого лишь приложился макушкой, на этот раз уже о нижнюю часть столешницы. Снова рухнул на пол, охнув от боли, и едва не упустил момент, когда бесценный театральный реквизит, опасно покачнувшись и накренившись над краем стола, скользнул вниз. Он отважно кинулся ему на перехват, жертвуя собственным животом, которым ощутимо проехался по рельефному паркету, но череп все же уберег… Правда, из-за заминки не смог уберечь собственное будущее. — Ты не пожалеешь. Я ради тебя на все готова! — скороговоркой сообщила Джи, дочитав последние слова призыва, не прекращая при этом счастливо улыбаться, словно только что Гран-При зубами у соперниц вырвала. Он бросился к девушке, словно к ребенку играющему с гранатой (что было не далеко от правды), и в этот самый момент дернувшему за чеку. И сам, хотя в его руке была вовсе не граната, в последней отчаянной безнадежной попытке швырнул в Джи с трудом спасенный реквизит… Но попал уже не в ее пустую голову… Попал в экран ноутбука. Не своего. А потому преувеличенно радостно констатировал: — К счастью! — наблюдая, как по некогда целехонькому монитору расползается сеть трещин. — Пиздец! — не согласились из темноты, заставляя запоздало заподозрить, что хозяин техники, в данный момент освещаемый лишь тусклым неровным светом от поверженного «Йориком» монитора, мог его слова не совсем правильно понять. Хотя это никакое не глумление было, а народная примета, чтобы несчастье стороной отвести. — Жалко так, — неловко поспешил он исправить ситуацию, наконец, поднимаясь с корточек и ни об что головой не ударяясь. А дальше его накрыло понимание, что Джи сейчас в его разрушенной комнате стоит с перекошенной миной. И это очень даже смешно! Из горла вырвалось заковыристое ругательство вперемешку со смехом (получившимся малость злорадным). Думала, небось, что он именно к ней призовется. А он бы ни за что! Да он лучше согласится на ежедневный просмотр постановки «Макбет», поставленный дилетантами-любителями из провинциального школьного драмкружка (хотя и в этом случае за здравость своего рассудка ручаться не может). И вообще правильно правительство решило не давать текст призыва в детские несовершеннолетние руки (неожиданно адекватное решение, как для правительства). Правда, призыв тут же приравнялся по степени крутости и недосягаемости с алкоголем и всем остальным запрещенным из серии 19+, а потому до ужаса привлекательным и просто жизненно необходимым для несовершеннолетнего населения мира. Кенсу, положа руку на сердце, и сам бы смог с уверенностью сказать, чтобы удержался бы в свое время от столь недальновидного поступка, если бы не пример лучшего друга, который такое желание сразу отбил. И пока Кенсу раздумывал, стоит ли радоваться, что собственное местоположение все же сменилось или срочно в меланхолию впасть, что план с «не знал свою Пару и знать не хочу» только что с треском провалился, комнату залил мягкий свет ночного светильника, заставляя зажмуриться. И Кенсу решил все же порадоваться, ведь даже в таком, далеком от адекватного состоянии, не мог не отметить, что тот был красив. Очень. Ему необыкновенно шли и эти взлохмаченные в живописный беспорядок волосы, эффектно спадающие на глаза, и светлые джинсы, точь-в-точь как те, которые носят все уважающие себя плохие парни, и свободная белая футболка… Да даже смугловатый оттенок кожи, который никогда не был в почете у его сограждан, как у селянина проведшего лето за привычными хлопотами на ферме, именно ему шел необыкновенно. Впрочем, Кенсу был совсем не уверен, что этот парень вообще хотя бы раз бывал на ферме. Это место точно не для него. Такие длинные, не худые и не толстые ноги (замечательные ноги!), как у всемирно известных манекенщиков, не топчут навоз… Не шел только панический страх в глазах, как у Дездемоны, заприметившей подкрадывающегося к ней с не совсем добрыми намерениями Отелло. Что обидно вообще-то, ведь у него и в мыслях не было ничего плохого!