Убавь громкость

      Не то чтобы Ойкава был в депрессии или что-то такое, нагружая себя тренировками по самое горло и не отрываясь от метлы даже в столовой. У них скоро были соревнования, матч с гриффиндорцами, и они не могли ударить в грязь лицом. Особенно сейчас, в начале года, когда некоторые опытные игроки их покинули, они должны были показать, что способны на многое и без бывших товарищей.       Вообще, было неудивительно — ну, Маттсун так хмыкнул себе под нос, — что всё закончилось травмой.       В конце концов, это был сильный ветер, это был дождь, это было тёмное время суток.       Лодыжка ныла, но Ойкава был готов возносить подношения богам, что лишь только она. Конечно, он не пошёл в медкабинет — ещё чего, чтобы родственникам сообщили? не-не, спасибо, сам как-нибудь, — сам закрепил кости (на всякий пожарный) в нужном положении, сам наложил охлаждающее заклинание, предварительно вычитав его где-то в старой книге, но не решился варить зелье.       Он был собой вполне доволен, потому что Макки обещал подлечить непутёвого капитана вечером, а в лечебной магии был спецом, так что Ойкава не переживал. Он никому не доставил неудобств, за него никто не переживает.       Особенно кое-кто, кто внезапно — вжух-вжух! — выпустился в прошлом году и уже поступил в университет. Нет, Ойкава нисколько не скучал, вы что! Просто…       Тянуло что-то в груди, под рёбрами, куда сильнее, чем ныла лодыжка.       С утра перед уроками Ойкава практически запнулся об мантию, когда неудачно наступил на ногу, и в эту же категорию “ещё бы и кабздец” отправилась практически сломанная пополам палочка.       Пожалуй, стоило поторопить Макки и увести того с завтрака, несмотря на осуждающие взгляды.       Это дурацкое разделение на факультеты разделило их когда-то с Ива-чаном, но сейчас их разделяли несколько тысяч километров. Поэтому на осуждающие взгляды было плевать — да что они вообще такое по сравнению с невозможностью позлить Иваизуми двадцать четыре на семь.       Ох, в Хогвартсе было слишком много опасностей для человека, у которого был вывих лодыжки (или что-то другое, Ойкава в этом не особо разбирался). Начиная от сюрпризов на лестницах — да, несмотря на седьмой курс, внимательности Ойкаве в повседневной жизни это не прибавило, — и практически невозможности их перешагнуть заканчивая дурацкими взрывами, которые почему-то любили втихую устроить первокурсники. Поотрывать бы головы.       Зачем в школе вообще постоянно меняющие направление лестницы? Серьёзно, какой идиот это придумал?       — Э, завтрак уже закончился, — Маттсун безэмоционально проговорил это, словно остаться без еды до обеда было нормальным, — поэтому разворачивайся, капитан, у нас время лишь доскакать до кабинета Зельеварения.       — О боже! Не издевайся надо мной, прошу! — Ойкава заныл, услышав слово “поскакать”; его лицо было лицом человека, который пережил все ужасы мира, но не мог позволить себе заплакать.       — Минус пять баллов Слизерину за несоблюдение школьных правил, а теперь наконец начнём урок!       Ойкава пару секунд возмущённо хватал ртом воздух, а затем прошипел, как подобало настоящей змее:       — С каких пор это за отсутствие галстука снимают баллы?       — Когда плохое настроение, — Маттсун пожал плечами, понимая, что они не опоздали и вообще ничего не нарушили.       Не позавтракав, отняв у собственного факультета пять баллов, расстроенный и злой, с больной ногой, впервые благодарный, что на уроках надо именно сидеть, Ойкава наконец направился в столовую.       Ему был нужен кто-то, кто дал бы ему подзатыльник и утешил, вмиг убирая всю боль.       (и из груди тоже).       Ойкава до сих пор не понимал, как Макки занесло на факультет для благородных и честных, но что творилось в несуществующих мозгах шляпы, никто в принципе не мог понять. Тоору до сих пор помнил, как ревел всю ночь напролёт, когда Ива-чан внезапно оказался по другой стол от лучшего друга, общался с незнакомыми людьми, веселился вместе с ними, а сам Ойкава оказался в окружении холоднокровных маленьких змеёнышей.       Было чертовски непривычно и страшно.       Зато потом они спали вместе, когда Иваизуми наконец сообразил, насколько его другу было плохо.       Ойкава был бы не прочь, если бы Хаджиме и сейчас сообразил, насколько Ойкаве хреново. Они не общались уже больше трёх недель, это было пределом. С учётом того, что они были давно не друзьями — недостаток общения, контроля со стороны и недотрах слишком ударяли по обычно расчётливым и холодным мозгам Ойкавы.       Спину пробрала дрожь до самого костного мозга позвонков, когда над головой пролетела сова и бухнула прямо перед носом письмо. Ах, если бы письмо.       Вот она, забота, Ойкава, наслаждайся.       Надо сказать, что Хаджиме довольно сильно басил, а лёгкие у него были большие, воздуха много вмещали. Ну и сам по себе капитанский орущий голос для Иваизуми проблемой не был.       Тобио-чан рядом предусмотрительно заткнул уши пальцами и ухмыльнулся, понимая, что прекрасно всё услышит.       Кричащее письмо уже взлетело на уровень глаз Ойкавы, который от шока не мог сообразить, куда спрятаться. А затем:       — Ойкава! Придурок! Идиот всех идиотов! Сколько раз я тебе повторял, чтобы ты не перегружал ногу! Сколько раз мне ещё нужно проорать тебе это в уши, чтобы до тебя дошло! Или мне надо в какое-то другое место орать? А, это же чёрт возьми неудивительно, давно надо было попробовать! Ещё хоть один помысел о нагрузке - я разберусь с тобой так, что твоей заднице понадобится не одна неделя, чтобы зажить! Ты понял меня, Дерьмокава?! — кричалка на пару секунд затихла, давая возможность Ойкаве покраснеть от кончика носа до самой шеи, но не давая скрыться под столом: — В следующий раз я лично трансгрессирую тебе на голову! Передавай Кагеяме и Маттсуну с Макки привет, — кричалка обратилась в пепел под гробовую тишину, что ознаменовало начало общего смеха.       Ему будут это припоминать ещё минимум неделю. И это — если он снова где-нибудь не налажает.       — Кто сдал меня, сволочи! — в отчаянии под общий смех своего собственного факультета проорал Ойкава во всё горло, мысленно захлёбываясь слезами второй раз за день.       — Ну что, болезненный, пошли в медпункт? — Макки, задыхаясь от смеха, похлопал Ойкаву по плечу, призывая к разумности. Его даже нисколечко не грызла совесть, что он сдал своему бывшему старосте нынешние хренострадания Ойкавы. Его выражение лица того стоило: то ли смеяться, то ли гореть от стыда, то ли плакать, то ли расплыться в счастливой улыбке.       — Это было довольно забавно, но, — Кагеяма посмотрел вслед уходящему хромающему капитану, — почему Ойкава-семпай улыбался как идиот?       Маттсун посмотрел в глаза ещё такого невинного ребёнка (несмотря на все старания Ойкавы развратить этот разум всякими плохими мыслями) и сказал:       — Станешь взрослым, вот тогда поймёшь.       — У нас разница всего два года, — возразил мальчишка, уже не особо следя за разговором, выискивая за чужим столом кого-то другого. Такого рыжего и маленького.       — Тогда, скажем так, Ойкава выбрал всё же порадоваться, потому что о нём заботятся.       — Странное проявление заботы, — уверенно сказал Кагеяма и вышел из-за стола, направляясь прямиком к улыбающемуся во все зубы Хинате.       У Хинаты всегда улыбка была, словно у него вместо зубов тридцать два заклинания люмос, и никто не понимал, как такие слишком разные люди могли сдружиться, тем более с разных факультетов.       Пожалуй, противоположное вообще притягивалось. Вспоминая, как Ойкава в своё время умело строил глазки и вил верёвки из всегда строгого Иваизуми, можно было сказать, что змеи любили медленно душить грифонов.       (в основном — чувствами)