Убавь громкость

      Чувство, будто смерть он бы принял с большим равнодушием или даже с радостью, посещало Иваизуми всё чаще, когда он смотрел на свои конспекты. Когда он смотрел в своё расписание пар. Когда понимал, что последний раз говорил с Ойкавой около месяца назад, и даже на письмо времени не было. Не то что на выбрать подарок или поговорить с помощью камина.       Банально не было времени.       Все эти бумаги, конспекты, перья и прочее его заколебали. Они в двадцать первом веке живут, какого чёрта нельзя пользоваться шариковой ручкой?!       Иваизуми не был чистокровным волшебником, он в принципе не имел хоть каплю волшебной крови. Пра-пра-прабабка по какой-то десятой линии и была, возможно, с магическим даром, да кто же теперь докажет. Воспитанный в условиях цивилизации, технологий, интернета и адекватных удобств, умудрившийся протащить кое-что даже в Хогвартс, к строгости университета Иваизуми был слишком… непривычен.       Ладно, скажем честно, при каждом новом вопросе, вдохе или взгляде, обращёнными в его сторону, Иваизуми просто хотел заорать: “Не притрахивайтесь ко мне!”.       А ещё, даже спустя несколько лет после битвы между великим Гарри Поттером и Тем-кого-нельзя-называть, в высших учебных заведениях до сих пор употребляли нечто вроде “грязнокровка” и смотрели свысока на тех, кто не имел покровителей.       Это дерьмо его достало.       Иваизуми теперь абсолютно не был уверен, что хотел стать колдмедиком. Он даже не был уверен, станет ли нормальным человеком с таким темпом жизни. Он бы стал экономистом и вышел в человеческий мир, серьёзно, но — упс, бывает, — в Хогвартсе не учили тригонометрию, алгебру и информатику.       Иваизуми просто хотел спать.       Или увидеть Ойкаву.       Или наконец трахнуться с ним же.       Серьёзно, ему было всего девятнадцать, но ощущал он себя примерно Мерлином. Не таким же великим и мудрым, а уставшим, дряхлым и разваливающимся.       В то же время, отрываясь от Ойкавы, Иваизуми понял, как мешал ему. Младше на год, чистокровный волшебник, со Слизерина, он имел все шансы заиметь крутую компанию, которая позже владела бы каким-то бизнесом или заменила своих отцов. Ойкава бы там крутился, был достоин внимания, наслаждался бы всеми этими интеллектуальными играми и в глаза не видел Иваизуми.       Детским навязанным привязанностям не обязательно жить до конца времён, в конце-то концов.       Иваизуми в детстве плохо себя контролировал (очень-очень плохо), и примерно в пять лет поджёг тётку, которая стояла и кричала на его маму. Он не помнил, чем провинилась мама, что была за тётка. Он только помнил красивые своды дворцов — тогда огромный особняк казался именно дворцом, — блеск мрамора и заплаканное лицо Ойкавы. Ойкава вообще любил плакать, даже сейчас. Доходило до абсурда — он ревел, когда Иваизуми падал или ранился, когда как сам пострадавший даже не морщился.       Мама сплавила Хаджиме подруге, потому что сама волшебницей не была и боялась, что не сможет защитить собственного ребёнка. От кого, зачем и как — непонятно, но уже и неважно. У его мамы были тёплая улыбка и красивые руки.       Ойкава был болезненным ребёнком и ему нужен был друг. Поэтому Иваизуми взяли под своё крыло семейство Ойкавы, пророча мальчику со столь огромной силой великое будущее. И это нытьё над конспектами не было похоже на великое будущее.       Ойкава красной нитью протянулся сквозь жизнь Иваизуми, и это было немного больно, потому что нить сшивала крепче всего души.       А ещё Иваизуми был странным — он не любил портрет Дамблдора в кабинете нынешнего директора. Потому что он был слишком хитрым и склизким, приговаривая каждый раз, видя старосту факультета в ссадинах: “Осторожнее, мой мальчик, близкие бьют сильнее войн. Лимонную дольку?”.       Ойкава никогда не бил Иваизуми. По крайней мере, буквально. Хотя причины были.       А ещё шляпа — дура, раз не понимала, что человек может меняться. И Макгонагалл ничего не понимала. В Хогвартсе вообще все мало что понимали.       И Иваизуми ушёл бы на пятом году обучения, если бы…       не Ойкава.       Он будто опутал всё что можно собой, не давая сдвинуться с места ни на миллиметр. Иваизуми дураком не слыл, понимал, что этот паршивец вил из него верёвки, когда хотел. Но Иваизуми сам воспитал Ойкаву — вложив свои понятия, свои принципы, уважение ко всем, даже к домовым эльфам. Тоору словно пытался догнать, совершенно не понимая, что давно перегнал и гонится за былой тенью старшинства своего любимого.       Японские волшебники были чуть ли не самой скрытной кастой во всём мире, но что-то случившееся заставило переехать в раз несколько семей в Англию. Иваизуми не разбирался, почему среди семей волшебников оказался и он с матерью (возможно, его передача под крыло чистокровного семейства была ещё до переезда). И было не удивительно, что они держались вместе.       Но даже там было осуждение во взглядах. Пусть и минимум.       В университете же хотелось повеситься или начистить морду хоть кому-нибудь за открытое хамство.       Под рукой, испачканной чернилами и изуродованной мозолями, покоилось письмо, принесенное совиной почтой:       “Окей, прости меня, Ива-чан, я правда случайно! Обещаю, что, если случится что-то действительно серьёзное, то я сам тебе сообщу, а тебе не придётся беспокоить Макки! Давай постараемся вместе, а на Рождество запланируем что-нибудь, хорошо? Я слишком давно тебя не видел, и все эти вокруг вообще не успокаивают! Если бы я не был капитаном и не имел такое красивое лицо, то точно бы зазубрил заклинание сращивания костей. Держись там, договорились?”       Иваизуми пошёл на колдмедика лишь с одной мыслью — Ойкаве будет настолько стыдно обращаться за помощью, что он не будет получать никаких травм.