***
Серая ткань насквозь пропиталась кровью. Кэйлих смотрит на багровые пятна, которые уже никогда не сотрутся с хлопковой, совсем не девчачьей и слишком легкой для такого морозного утра рубашки, и колко ухмыляется.
Оглушительно-тяжелый запах крови опьяняет, голова идет кругом, но не мешает ногам делать своё дело: бежать, как в последний раз.
Сердце бешено колотится, горячий воздух шпарит легкие, а будто бы волчий оскал всё глубже всаживается в острое лицо девочки.
Кэйлих не страшно, что обидчики её догонят.
И почти не страшно, когда впереди она видит грозную фигуру Томаса Шелби.
— соберись, солдат
***
Кэйлих сидит на неудобном стуле, который она продвинула к барной стойке, без интереса вертит в пальцах пустой стакан и ждет прихода Томаса, который сейчас, наверное, начищает рожу владельцу заведения, в котором она ввязалась в драку.
Сейчас семь ноль одна и бар пуст.
Потому что слово Томаса Шелби - закон, и если он просит всех свалить к чертям, чтобы поговорить со своей недо-падчерицей, они собирают свои манатки и без лишних писков уходят, не допив и последней пинты пива.
Кэйлих не нравится вкус пива, и она жалеет, что решила прикончить остатки чьего-то пойла; брошенный своей новой хозяйкой стакан с стуком опускается на стойку, не разбившись.
Кэйлих устало глядит на свои ободранные коленки и думает о том, что ей скажет Томас; думает о самой себе.
Когда-нибудь она обязательно возьмется за ум: вскроет саморучно черепную коробку и исправит мозги, выбьет из них всю дурь и вставит огромную кучу самообладания, здравого смысла и рассудительности.
Думает, что когда-нибудь
кто-то обязательно распорет ей душу (а в голове против воли проносится образ Томаса), выжжет каленым железом всю болезнь, а она не будет ни кусаться, ни скулить, только лишь глазеть из-под опущенных ресниц с кристальной ненавистью и непорочным обожанием за то, что попытался
или за то, что смог.
А пока Кэйлих будет наслаждаться ударами-разрядами в солнечное сплетение, ребра и линии скул; будет путаться в своей чрезмерной самоуверенности и оглушительно громко выкрикивать свою индивидуальность, раздирая глотку.
Кэйлих будет вновь и вновь кидаться с головой в неприятности, впиваться винными губами в шеи врагов и пытаться выгрызть им их надменность, пренебрежение и смех в пустых глазах.
Будет проигрывать-проигрывать-проигрывать и сходить с ума от экстаза.
Будет повышать свой адреналин и не слушать старших.
Кэйлих будет выбрасывать изодранные и перепачканные, несчастные одежки одни за другими, стараясь не попасться на глаза новоприобретенной строгой тётушке Полли.
(И, конечно, главе Шелби)
Будет смаргивать с глаз треклятые соленые капли при воспоминаниях об умершей приёмной матери и стараться не думать о том, насколько она большая обуза для Томаса.
/иногда почти получается/
Синева её глаз уже успела помутиться, когда дверь распахнулась и на пороге появился Томас. Кэйлих моргает быстро-быстро, но красные глаза её выдают.
Он неторопливо подходит к девочке и садится на стоящий рядом стул. Смотрит остро, с прищуром, и один этот его испытующий взгляд для неё словно удар кнута.
Кэйлих начинает нервно поглаживать выступавшие рубцы шрама на левом плече, оставшиеся вечным напоминанием о тяжелом детстве.
Томас цепляется ледяными глазами за сбитые костяшки пальцев девочки, синяк на скуле, запекшуюся у носа кровь и расцарапанную правую бровь.
Замечает, как Кэйлих время от времени нагибается чуть вправо, и просит задрать рубашку.
А Кэйлих глядит на него почти что с немым проклятием, въедливо изучает, но молча расстёгивает пуговицу за пуговицей, выставляя напоказ сине-фиолетовую гематому, расстилающуюся вдоль рёбер.
— Мне не больно.
— Никто и не сомневается, - Томас вздыхает и встаёт со стула. Кэйлих в своей рубашке на распашку недоумевающе глядит на него своими голубыми, огромными прорубями глаз. Она смотрит, словно приговоренный к смерти, которого неожиданно отпустили прямо перед самой казнью.
Том чувствует подступающую к горлу тошноту.
Ровно через минуту пятьдесят он возвращается с водой, ватой и спиртом.
Томас вспоминает, как в детстве Полли или Артур также обрабатывали его синяки.
И никогда этого не делал отец.
Он смотрит, как Кэйлих молчит, стиснув зубы, словно дикий хищник, загнанный в вольер.
И Томас устал, так чертовски устал, но он рад, что сейчас именно
он лечит её раны.
