everyday. goodbye.

За окном Матушка Природа неустанно хлопотала над написанием очередной своей симфонии: крупные капли дождя вперемешку с не менее внушительных размеров шарами града колотили по всему, что попадалось на их пути, за перьями черных туч гремели угрожающие взрывы природных стихий, время от времени ослепляя вспышками молний. Под окнами в панике носились люди, застигнутые врасплох горькими слезами небес. Мне же нравилось наблюдать за всем этим действом из окна своей комнаты, закутавшись в теплое одеяло и позаботившись о чашке ароматного кофе подле себя. Я никогда не был бездельником, нет, однако в блаженные минуты покоя, в те дни, когда не было необходимости вытаскивать свою в меру откормленную задницу наружу, я пользовался ими сполна. Кто-то проводит свободное время в клубах, заводя новые знакомства, кто-то предпочитает тратить его на компанию друзей и коллективные походы в кино, другие души не чают в шоппинге, иных хлебом не корми — дай погонять мяч на спортивной площадке. Я же, подобно ученому, изучающему определенных представителей фауны, любил наблюдать. За всеми ними — за людьми. Наблюдение — единственное, что остается, когда ты не можешь взаимодействовать с объектом своего восхищения. У меня боязнь прикосновений. Не совру, если скажу, что за двадцать лет я ни разу ни с кем не встречался. Я не умею целоваться, а о сексе и речи идти не может. Я бы рассмеялся в лицо каждому. Точка. Нет, правда, каждому, кто не имея недуга, подобного моему, жалуется на свои отношения. Когда иду по улице, не могу скрыть завистливого взгляда на парочки друзей или же влюбленных, которые так фривольно обжимаются друг с другом, держатся за руки. В голове непроизвольно начинают всплывать картинки их большей близости, и тогда зависть проглатывает мою душу целиком. А созерцая то, как люди изменяют своим половинкам, не ценят друг друга, меняют партнеров как перчатки, я чувствую непередаваемую злость. С другой стороны не все, с кем мы разделяем тепло своего тела, того стоят. Я ранил своим страхом тех, кому был близок. Когда на их объятия я отвечал криками и ударами кулаков, то понял, что со мной что-то не так. Свою фобию я привык скрывать ото всех — люди просто отдаляются, стоит им сказать, что ты болен. Лучшее, что могут сказать тебе в кабинете специалиста — «клин клином вышибают», что значит «хочешь избавиться от боязни физического контакта — чаще бросай себя на амбразуру», и прописать пилюли, которые сделают из тебя сраного наркомана. Но правда в том, что я слишком слаб, чтобы изо всех сил бороться с этим страхом, поэтому просто свыкся с мыслью, что навсегда останусь один. Так ведь легче. Я решил, что только если встречу человека, которому смогу доверять, и который будет стоить того, чтобы я переступал через себя, подвергал самым неприятным мне эмоциям — тогда я воспользуюсь шансом и попытаюсь. Только тогда. В противном же случае я буду оставаться один. Если смотреть на это в более глобальной перспективе, то кто-то же должен. Хотя бы для того, чтобы телевидение сняло очередной слезливый сюжет о больном неудачнике, а публика получила своего козла отпущения или стимулятор слезопролития. Всегда мечтал засветить свою физиономию на экранах. Наличие свободного времени позволяло мне заниматься тем да этим. Как и многие из моего поколения, я увлекался творчеством как ни к чему не обязывающим хобби. Но все, что я делал, казалось мне пустым, ведь если пораскинуть мозгами, все гениальные поэты, писатели, художники и музыканты творили в состоянии любовного опьянения — мне же эта розовая сопливая романтика была чужда. Так что единственным для меня путем в мир «прекрасного» был сюжет об аутсайдере с гаптофобией. Я и всячески ограничивал доступ к самому себе. Я решил, что так будет легче. Опять. Я, все же, чертовски любил упрощать себе жизнь. Я задумал просто отвыкнуть от общения с окружающими, чтобы дальше не было так мучительно оставаться одному. Всегда жил один в комнате, что со временем стала воплощением моей души — ведь мало кто мог попасть внутрь нее; толпы людей сторонился, чтобы не дай бог кому-то в голову не взбрело завести со мной разговор и якобы невзначай похлопать по плечу. В общественном транспорте я, словно сварливая бабка, расталкивал сумками сгущения человеческой массы, освобождая себе путь к одиночному сидению у окна (в противном случае у меня начинались панические приступы и приходилось пилять до пункта назначения пешком, что ужасно усложняло жизнь). В университете с первого же дня я также заявил о себе как о «волке-одиночке». Окружающие всегда считали меня грубым и даже пассивно-агрессивным, воспринимая несколько иначе мою застенчивость, но пусть так. И я был доволен. Знаю, это тоже странно, но меня все устраивало. До тех пор, пока я не встретил его (очередная фраза из низкосортного чтива). Парня с факультета государственного управления. Пак Чанёль был популярен и, грех отрицать, хорош собой — стройный, хорошо сложенный, высокого роста. Все вокруг любили его улыбку во все тридцать два и незатейливые шуточки, что слетали с его уст. Я наблюдал за ним ранее издалека, мы часто пересекались в людных коридорах. То есть, я пробегал сквозь толпы людей, чтобы поскорее попасть в аудиторию, где у меня появлялось больше личного пространства и шансы столкнуться с кем-то сокращались. В такие моменты я видел его болтающим со своими друзьями. Держу пари, что Пак меня и не замечал. Он абсолютно точно был моей противоположностью. Во всяком случае, мне так казалось поначалу. Быть может, поэтому было интересно за ним наблюдать. Иногда хотелось сблизиться с ним. Или даже стать им. Хотя от одного только вида себя в собственных фантазиях в амплуа Пак Чанёля меня начинало мутить. Что за жалкий абсурд. Затем я начал обнаруживать множество сходств между нами. Мы оба приехали в Сеул ради лучшей жизни. С подработкой было туговато, поэтому я решил взять в комнату сожителя. Волей судьбы необходимость экономии и поиска жилья свела меня с великолепным Пак Чанёлем, который оказался примерно в такой же ситуации — квартира, в которой он жил, внезапно стала ему не по карману, поэтому он искал вариант подешевле. Так мы и нашли друг друга на сайте объявлений. Моя комната была довольно просторной, поэтому Чанёль пришел в поистине детский восторг, завидев ее (хотя скорее его вдохновила перспектива завесить пустые стены в ней плакатами своих любимых музыкальных групп, которых я и знать не знал). И вот, спустя неделю он уже перебрался ко мне, и мы проводили вечера вместе, рассказывая друг другу разные истории. В наш первый совместный вечер я почувствовал что-то. Это было какое-то очарование человеком. В голове и впрямь появились мысли «Почему мы не общались раньше?». Оказалось, что Пак играет на гитаре, пианино, ударной установке, а я же, чтобы не «отставать» (хотя мои немногочисленные таланты по сравнению с умениями Пак Чанёля и рядом не валялись), невзначай сообщил, что пою, и тогда мы обменялись детищами своих талантов — он сыграл кавер на какую-то композицию, которой я не знал, я же озвучил для него несколько песен, а капелла. Я не нарывался на комплименты, меня всегда смущали хорошие комментарии в мою сторону, ведь особо талантливым я себя никогда не считал. Делал что-то — и делал, только чтобы занять себя чем-то на досуге. Но Чанёль сказал, что ему нравится мой голос. Он срывался, фальшивил, но Пак все равно заверил, что я классно пою. Но что действительно было классным, так это его игра на музыкальном инструменте. Все наши беседы протекали настолько естественно и непринужденно, что я на какое-то время и забыл, что когда-то у меня были проблемы в общении в людьми. Я искренне радовался тому, что судьба свела нас с ним. В стенах нашей с ним комнаты он отличался от того Пак Чанёля, которым его знали в университете. Я понял, что он не такой уж самоуверенный, скорее даже неуверенный в себе и своей внешности (хотя видит Бог, что хорошо постарался). Он был популярен, потому что по-другому не мог. Не в его «стиле» было отталкивать людей. Он всегда был с ними дружелюбен, но ни с кем особо не сближался. Он сказал, что ненавидит брюссельскую капусту и свиные кишки, боится лысых котов «сфинксов», потому что они выглядят свирепо, и голубей, потому что один из них однажды, когда Чанёль был ребенком, чуть не встрял клювом в его глаз. И почему-то эти маленькие факты вызывали на моем лице глупую улыбку. Я смотрел на Пака, по-идиотски демонстрируя свои зубы, и он усмехался в ответ. Никогда ранее от контакта с другим человеком я не получал столько положительных эмоций. Никогда ранее я сам не стремился находиться рядом с кем-то двадцать четыре часа в сутки. Я был возбужден и счастлив. Да, впервые в жизни я действительно был счастлив. Пока не наступил второй переломный момент. Я понял, что мои чувства пересекли безопасную грань дружбы. Я понял, я признал, что люблю его сильнее, чем, возможно, он меня (хотя я не знал наверняка, как он ко мне относился). Во всяком случае, уж точно больше, чем позволено приятелям. Не говоря уже о том, что мы оба были парнями, а Пак явно предпочитал девушек. Да и, что уже таить, свою внешность я не оценивал высоко. Судя объективно, я всегда был среднячком — и эта «тройка» вряд ли могла бы переманить натурала на «темную сторону», как, опять же, любят писать во всяких дешевых романах о роковых связях. Хотя правда в том, что я не прочел ни одной такой книги, однако почему-то мне казалось, что бульварное чтиво — это сборник всех самые пошлых любовных и сюжетных клише. Как бы там ни было, в моей любви к Паку было много проблем, и я понимал, что от нее необходимо было избавиться. Я привык скрывать свои чувства, поэтому не знал, стоит ли мне хоть как-то намекать о них Чанёлю. Меня охватывала буря мыслей а-ля «Что делать?», ведь я до сих пор оставался совершенно неопытным в каких бы то ни было отношениях. И меня все еще пугала большая близость с человеком, она была для меня воплощением неизвестности и страшной бездны. Со временем эта озабоченность стала превращаться в чувства беспокойные и мрачные. Моя любовь в тандеме с компанией страхов стала пожирать меня изнутри. Я пытался избавиться от своих чувств. Чтобы влюбиться, мне потребовалось несколько секунд, но прекратить это безобразие столь же быстро никак не получалось. Каждый день я говорил себе, что завтра уже не буду любить его. Я прощался с ним каждую ночь навсегда. Но с началом каждого нового дня Пак опять улыбался мне, и снова, плавясь под этой искренней усмешкой, утопая в его бездонных глазах, я рушил все свои планы и влюблялся, вверял себя его власти, о которой он сам даже не подозревал. Я ненавидел себя за это. За свои чувства, за свое желание быть всегда с ним, за свою нерешительность и за свой тряпичный характер, что не позволял мне овладеть собственным сердцем и взять его в ежовые перчатки. Таким образом я превратился в конченного мазохиста. Третьим переломным моментом стала его девушка. До Кёнсу, мой одногруппник и по совместительству лучший друг Чанёля, с которым я тоже вскоре стал общаться, сказал, что ее зовут Бён Юри (и я втайне рвал и метал из-за того, что чертов Пак выбрал не того человека с фамилией Бён) и что ходили слухи, будто она разводила раньше парней на выпивку или даже на дорогие подарки — а затем бросала. Длились ее игры всегда не более месяца. Затаив в душе надежду, я ожидал окончания месяца. К моему сожалению, спустя это время с Чанёлем они все так же продолжали встречаться. А Пак, как последний идиот, действительно покупал ей одежду и другие материальные подарки. Кёнсу тоже не нравилась эта Бён (черт ее дери) Юри. Как я понял, Кёнсу вообще не нравилась ни одна девушка — он всегда зависал, в основном, с Ким Чонином, очередным будущим журналистом из нашего университета, и когда тот замечал нас с До вместе, начинал пускать разряды молнии в мою сторону и всячески пытался отвлечь До и увести куда подальше. Однако почему-то на Чанёля реагировал вполне адекватно — можно сказать, не реагировал вообще. Подводя итоги со странными знакомыми Пака, только тогда, когда Кёнсу озвучил мои мысли, сказав, что лучше бы из двух Бён Чанёль выбрал меня, я понял, что не так уж и хорошо скрывал свои чувства. А еще то, что был прав насчет Кима, а Чанёль и не догадывался об отношениях Кёнсу и Чонина, хоть они особо и не скрывались. До же на это пожал плечами, поведав простую истину, что до Пака всегда все слишком туго доходило. В общем, после того разговора первокурсник Чонин перестал сверлить меня взглядом при каждой встрече, и у меня появился хранитель тайн в лице До Кёнсу. Я взял с До слово, что он никогда не расскажет Чанёлю о том, как на самом деле я к нему отношусь. Он сочувствующе взглянул на меня, словно на голубя, по которому в одночасье проехалось несколько автомобилей, и пообещал, что не выдаст мою тайну. Хоть новые друзья и привнесли в мою жизнь немного яркой искры, во всем остальном все так же оставалась безнадёга. Пак Чанёль продолжал оставаться по ночам у своей девушки, а я тем временем в одиночестве выдувал по бутылке соджу, забывая о занятиях на следующий день и придавая личной драме куда более важное значение. Фееричным апогеем стало то, что я начал регистрироваться на форумах для геев и лесбиянок, чтобы обзавестись поддержкой и получить какой-нибудь совет. Правда, писал я от лица девушки, да и историю несколько изменил для высшей секретности. И еще не упоминал о своей фобии, о которой, в принципе, и так никто не знал. Радужные люди выносили разные вердикты: первый заключался в том, что мне нужно было признаться в своих чувствах, второй гласил, что нам с Паком нужно было разъехаться, чтобы я смог избавиться от чувств. Третий предлагал напоить Чанёля и соблазнить (ведь так часто происходит), но этот вариант уж точно мне не подходил. Кто бы мог подумать, что в один из вечеров, когда я был уверен, что останусь один, Чанёль внезапно вернется. Он едва стоял на своих длинных тощих ногах, о него разило алкоголем, и тогда я понял, что система посещений Юры дала сбой, и долгожданный финал наконец наступил, хоть и затянулся. Я, застыв с бутылкой соджу в руке, накрытый одеялом, наблюдал за тем, как Чанёль, не снимая верхней одежды, волок свое долговязое тело к кровати, но споткнулся о собственные ноги и упал на мою. Я непроизвольно дернулся, но Пак на это никак не отреагировал. Уткнувшись носом в одеяло и провалявшись так добрые минут пять, он наконец сдвинулся с места. Пак поднял на меня свой взгляд, но ничего не говорил. Я тоже молчал, потому что был в шоке от происходящего. Стоит ли подмечать, что Чанёль все еще лежал на моих ногах, и стоит ли вспоминать, что у меня была боязнь прикосновений? Таким образом я превратился в каменную глыбу, не способную что-либо сделать. Страх сковал меня.  — Ты меня любишь? — видимо, решив меня добить, спросил Пак. Я знал, что он не был серьезен, но, все же, честно ответил:  — Люблю. Тогда Чанёль подполз ближе, и тепло его тела по ту сторону одеяла прогоняло мой дух из собственного тела. В мгновение его лицо оказалось напротив моего, и Пак, даже не глядя, поцеловал меня. Меня закрутил вихрь эмоций. Я хотел этого. Действительно хотел — долгое время надеялся, что когда-нибудь Пак Чанёль сделает то, что делал в ту самую минуту, однако защитные инстинкты бешено били тревогу. Я пришел в себя только тогда, когда увидел Чанёля в луже соджу, что я обронил, катающегося по полу и прижимающего руки к своему животу. Так я понял, что зарядил ему ногой что было сил. После признания в любви. Мое сердце неистово билось, до боли, до шума в ушах, из глаз рекой текли слезы, которые я был не в состоянии остановить. Я чувствовал себя так ничтожно, так разбито, как никогда ранее в своей жизни. Волшебного исцеления не произошло. Увы. Почему, вообще, он поцеловал меня? Меня?! Какой реакции ожидал? Какого развития? Пак, еще не долго кривясь от боли, в конце концов добрался до собственной кровати и мирно уснул. Быть может, наутро он ничего и не вспомнит. В итоге это не было похоже ни на одно из моих ночных видений. Я с трудом расклеил слипшиеся от двухчасового сна глаза, тяжелые веки уговаривали меня не обращать внимания на звонок будильника, но просыпающийся разум подсказывал, что студенческий долг важнее. В полудреме я заметил, что Чанёль уже бодрствовал — впрочем, ему всегда хватало лишь несколько часов, чтобы восполнить истраченную за день энергию. Нехотя осознавая, что в его руках находился мой ноутбук, а перед этим я бороздил просторы интернета, делясь с форумчанами историей своей несчастливой любви, и не позаботился о том, чтобы закрыть вкладки, я лишь издал какой-то сдавленный звук, что прозвучал словно предсмертный стон. Пак поднял на меня свой взгляд, полный осуждения. Я видел на его лице отвращение. Я хотел, чтобы мне это лишь казалось.  — Я смотрел расписание, — прозвучал его низкий голос. — Мой не включается. После этих слов Чанёль вышел из комнаты, а я бросился к ноутбуку, оценивая масштабы катастрофы. В браузере действительно была открыта вкладка со страницей нашего университета. Понадеявшись, что Пак по природе своей не был любопытным и мог проигнорировать содержимое форума, я открыл свою беседу. Надежды мои вмиг разрушились, как только взгляд коснулся отмеченных прочитанными сообщений, которые, пребывая в состоянии сна, я никак не мог прочесть. А, значит, это сделал кто-то другой. На протяжении всего дня меня колотило, чего проницательный Кёнсу не мог не заметить. Даже его ревнивый бойфренд тогда одарил меня большим вниманием, нежели своего парня. Я неправдоподобно отшучивался от обеспокоенных взглядов и молчал как партизан. Хоть и уверен был, что мою непревзойденную актерскую игру просто подхватили, поняв, что от меня ничего им не добиться. К вечеру Чанёль не появился, не вернулся и позже — ночью, утром. Он пропал, в университете не появлялся, на телефонные звонки не отвечал — и я даже не знал, где могу его найти. Кое-как переступив собственную гордость, я даже заговорил с госпожой Бён, в надежде выяснить хоть что-нибудь о Чанёле. Существовала вероятность, что он прятался у нее. Тем не менее, Юра заверила, что уже около двух недель не виделась с Паком. Какая-то часть меня ликовала, вторую же охватывала паника. Я всегда был туповатым, и в этой ситуации совсем не понимал, что происходило. Где тогда ночевал Чанёль все это время? Может, связался с плохой компанией? Может, мои невинные шалости на форуме не имели никакого отношения к его исчезновению? Просидев до глубокой ночи дома у Кёнсу, где вместе мы изображали частных детективов, я, все же, решил подождать своего соседа дома. С моей насквозь промокшей одежды стекали крупные капли дождя. Когда я повернул ключ в замочной скважине, то услышал за дверью нервный шорох. В проеме появился Пак, он был повернут спиной ко входу, а перед ним лежал открытый чемодан. Стены нашей комнаты оголились, полки опустели. Я с ужасом осознал, что Чанёль собрал свои вещи и прямо в этот момент упаковывал их.  — Что ты делаешь? — он вздрогнул от моего вопроса.  — Я съезжаю. — Пак будто бы не хотел вести этот диалог.  — Зачем?  — Я больше не могу здесь жить.  — Почему? Пак снова опустил голову, уткнувшись взглядом в содержимое чемодана.  — Это из-за меня?  — Нет, из-за меня, — угрюмо отрезал Чанёль, а после непродолжительной паузы добавил. — Мне не стоило тебя целовать. Я слишком упился.  — Ты так просто уйдешь? — вопрос повис в воздухе, так и не встретившись с ответом на него. Мой сосед в немом режиме продолжал прессовать одежду в чемодане, чтобы уместить очередную партию личных вещей.  — Кто я для тебя? — тихий цокот наручных часов едва доносился до слуха сквозь умиротворяющий шум дождя за окном. Моя извечная подруга, Природа, словно успокаивала меня, говоря, что все непременно будет хорошо, и мне не стоит расстраиваться. Она знала, что должно было произойти.  — Что ты хочешь от меня услышать? — усталый вздох Чанёля разбился о стены комнаты; он выпрямился, и из-под черной кепки на меня смотрели его черные пустые глаза.  — Правду, — почему-то мой голос звучал прерывисто, даже два слога непосильно было произнести. — Друг? Комфортный сосед? Парень из объявления, которого ты терпишь через силу? Просто, мать твою… что ты обо мне думаешь? Я ненавижу быть в дураках.  — Я не могу сказать то, что ты хочешь услышать.  — Скажи то, чего не хочу. Ну же. Давай покончим с этим раз и навсегда. Мы вновь молчали. Я не был уверен, раздумывал ли он над ответом или же вовсе не собирался больше ничего говорить. Я больше не видел в его глазах ничего, что раньше наполняло мое сердце любовью — их содержимое стало горьким до судороги и темным до слепоты.  — Прости, я… Я ухожу, — высокая фигура быстрым шагом удалялась к двери, а я лишь застыл на месте, беспомощно глядя ей в след.  — Стой! Если ты сейчас вот так свалишь, это будет значить, что… — стук двери разделил пространство между нами. -… Тебе всегда было на меня плевать. В один миг все опустело — и моя комната, и душа. Я больше не слышал шума дождя за окном.  — Вернись, Чанёль… — я взвыл от бессилия, мое лицо покраснело, и по щекам покатились слезы, из носа текло, а из груди лишь вырывались подобия человеческих слов. — Пожалуйста… Я молил, но уже было поздно. Я наконец нашел в себе силы признаться, озвучить то, что чувствовал, но уже некому было слушать. — Я люблю тебя. Не люби меня. Просто вернись… Я повторял эти слова словно мантру. Раз за разом. Раз за разом. Но это не помогало. Коридор все так же пустовал, в нем остался лишь прозрачный фантом Чанёля, запах его одежды и волос. Запах сигарет. И я.