Drawtale

В пенале у Фриск - несколько простых карандашей и синяя шариковая ручка: с таким разнообразием цветов особо не разгуляешься, но и это уже неплохо. – отлыниваешь от дел? только не сваливай все на мое дурное влияние - на себя вину не возьму, и не проси. Санс с легкостью может развеселить кого угодно, не столько даже словами, сколько общим настроем. Достаточно заглянуть ему в глазницы, чтобы увидеть: да, он на самом деле хочет, чтобы вы рассмеялись. И за всеми странными каламбурами, розыгрышами, дружеским подтруниванием скрыто настолько большее, чем просто желание продемонстрировать свое оригинальное чувство юмора. Это - выражение его решимости делать чуточку счастливее тех, кто его окружает. Это - и есть Санс, с его вечной широкой улыбкой, сутулой спиной, поблескивающими огоньками в глазницах и... – Фриск, сколько раз тебе сказано: не рисовать на уроках! ...заштрихованной синими чернилами толстовке. Окрик учителя разрывает сонную муть урока, и по классу прокатывается волна едких смешков, как пробегает рябь по зеркальной поверхности озера, когда в воду запускают камень. Фриск молча смотрит на деревянную поверхность парты, до боли сжимая пальцами карандаш. Что-то новое? Нет. Ругань учителя, смех одноклассников, вызов к доске, нерешенный пример и F, как очередной, уже почти потерявший свое значение приговор. F - Fail. F - Frisk. Большую жирную F можно печатью поставить на все, что происходит в жизни, и после этого опустить руки, молча переживая очередной провал. Вместо этого Фриск рисует. Под нажимом карандашных грифелей бумага расцветает, обрастает кусочками воображаемого мира, как по весне цветущие кустарники - распустившимися бутонами. Розовый смешивается с голубым и красным, облицовывая кирпичные своды Руин; виридиан и лазурь оттеняют белизну заснеженного Сноудина; аквамариновый и сапфировый рекой разливаются по Вотерфоллу; янтарный и оранжевый Хотлэнда волной раскаленной лавы прокатываются по листу, бледнея и выцветая при переходе в Новый Дом. В нарисованном мире нет боли, и все обиды и недопонимания можно развеять одним легким движением ластика. Нет страданий, нет страха. Уверенные линии на рисунке словно перечеркивают весь обыденный мир, и любые невзгоды отступают на второй план, теряются на красочном пейзаже желанной картины. И если спросить Фриск, какой из миров ближе к понятию «настоящий», ответ будет очевиден. Карандаши закрашивают ссадины и синяки от неслучайных падений, прячут болезненные чувства под слоем ярких цветов, и, отгородившись бумагой от криков, упреков и грубостей, Фриск какое-то время действительно верит, что все хорошо. К сожалению, некоторые напасти слишком крупные, чтобы защититься от них тонким листком бумаги. – Я иногда... Так устаю. И совсем не знаю, что делать, – тихо говорит Фриск, подтянув колени к груди. Школьная сумка валяется у ног в дорожной пыли, приоткрытая ровно настолько, чтобы можно было разглядеть уложенные в нее тетради, измятые и с изрисованными полями. Напротив Фриск - небольшой адонис с единственным желтым цветком. Хватает минуты, чтобы нарисовать на вырванном из тетради листке ухмыляющееся лицо и заслонить им безликую чашечку. Флауи подмигивает. – Укради пистолет. Фриск хмурит брови. – Нож. Палку. Ради всего святого, да хоть сковородку, почему я вообще объясняю тебе такие очевидные вещи? – о, этот адонис по ядовитости переплюнет любое самое ядовитое растение мира. И все-таки, от его ехидного тона Фриск странным образом становится легче. – Не будь таким злым, – Фриск устраивает подбородок на согнутых коленях и не может сдержать улыбку. Флауи готов захлебнуться своим ядом. – Поверить не могу, что я даю дельные советы кому-то, кто даже не в состоянии им последовать. Отвратительно. – Я знаю, – Фриск смеется и, чуть погодя, тихо добавляет: – Спасибо, Флауи.