Drawtale

Проходит неделя, прежде чем тишину очередного мутного утра прорезает пронзительная трель телефонного звонка. Фриск рисует в своей комнате - сегодня суббота, поэтому уходить из дома так рано, как обычно, не нужно, но какая-то часть сознания вдруг жалеет об этом. Тем не менее, хриплое покряхтывание в коридоре означает, что трубку возьмет отец, а значит нет смысла не только подходить к телефону, но и пытаться выйти из дома - прихожая заблокирована. Фриск пожимает плечами. На листе бумаги - новое представление Меттатона, и было бы глупо пропускать его из-за каких-то телефонных звонков. Обаятельная улыбка Меттатона, рекламирующего гламбургеры, рукоплескания толпы, поддерживающей своего кумира, блеск и свет сцены - все прерывается звуком тяжелых шагов. Фриск успевает только встать с пола, когда дверь широко распахивается. Софиты гаснут. Музыка замолкает. Зрители расходятся. Рейтинги стремительно падают. Крики и ругань - все эти годы такая неотъемлемая часть жизни, что к ним можно было давно привыкнуть, и Фриск на самом деле воспринимает их как что-то обыденное, но почему-то после восторженного гула монстров и металлического воркования Меттатона, купающегося в лучах их любви, даже обыденности воспринимаются куда болезненнее, чем всегда. Фриск молчит, вжав голову в плечи и плотно притиснув руки к бокам так, словно верит в возможность сжаться до одной единственной крохотной точки в пространстве, исчезнуть, укрыться от чужого взгляда. Фриск пытается не слушать, заглушить отцовскую ругань чем-нибудь - хоть чем-нибудь - но, похоже, даже Напстаблук сейчас не в том настроении, чтобы включать свои ремиксы. Отец, как всегда, бесится от того, что Фриск молчит, а Фриск, как всегда, просто не знает, что можно сказать. «Мне очень жаль»? Это ложь. «Такого больше не повторится»? Это тоже ложь. «Прости меня, пожалуйста, я люблю тебя»? И это, конечно, ложь. В этом мире все состоит из лжи, нарисовано ей, как воображаемый мир нарисован чернилами, и это - очередная данность, с которой остается только смириться. Но Фриск вдруг чувствует слишком большое желание хоть раз в жизни сказать правду. – Я не могу ходить в школу, они все меня... – правда обрывается на полуслове, раздавленная звонкой пощечиной. Фриск опускается на пол и какое-то время пытается понять, что происходит и почему мир перед глазами такой расплывчатый. Щека горит огнем, но Фриск не находит в себе сил даже чтобы поднять руку и прикоснуться к ней. Интересно, сколько раз придется выбирать «милосердие» в этом бою, чтобы он закончился? И действительно ли это единственный путь? Прогулы - это только один из множества поводов для упреков. Незаправленная постель, неприбранная комната, недостаточно покаянное выражение лица - сотни поводов, сотни бессмысленных поводов, на самом деле имеющих для отца так же мало значения, как для Фриск - его попытки учить своего ребенка уму-разуму. Это реальность - такая, какая она есть: бессмысленная и не имеющая значения. Блеклая и плывущая перед глазами. Фриск почти не слышит криков и почти не чувствует боли. Фриск понимает, что не все еще потеряло значение, только когда отец с грохотом сбивает цветочный горшок с подоконника. За полным отвращения «убери эту дрянь из дома» следует ударяющий по ушам хлопок двери. Фриск садится на пол и медленно дотрагивается пальцем до измятой желтой чашечки. Разлетевшаяся по полу земля похожа на песок или... прах. Она пристает к пальцам, и когда Фриск вытаскивает из-под кровати тетрадь, собственные руки почему-то кажутся даже более грязными, чем они есть на самом деле. Черные гелиевые линии выходят слишком резкими и кривыми, словно плохая карикатура на знакомые фигуры монстров. Фриск не может смотреть на неправильно пустой взгляд Ториэль и переворачивает страницу. Под слишком сильным нажимом ручки бумага рвется, оставляя Папируса обезглавленным. Фриск снова переворачивает страницу и пытается, на самом деле пытается успокоиться, но рука дрожит слишком сильно, и силуэт Андайн расплывается почти до неузнаваемости. Фриск переворачивает страницу. Санс выходит чуть ровнее, но совершенно не похожим на себя: его улыбка такая кривая, что выглядит скорее как болезненная гримаса, а слишком маленькие точки зрачков в распахнутых глазница придают ему совершенно безумный вид. – видишь ли, я сдался уже очень давно. Фриск отбрасывает тетрадь и прячет лицо в ладонях, только сейчас обратив внимание на то, что щеки стали мокрыми. Мир сквозь щели между пальцами растекается и оплывает, и то же самое происходит с распростертым на полу адонисом. Для того, чтобы увидеть изорванное тело лежащего ничком Флауи, Фриск даже не требуется бумага. – Разве я не говорил тебе? В этом мире... Фриск зажимает уши. Нет, это неправильно, это все неправильно, не так, как должно быть. Но ведь еще можно все исправить, должен быть способ решить все проблемы разом, наверняка есть способ... Фриск вдруг замирает, чувствуя, как все тело охватывает дрожь. Ну конечно же способ есть. Если Подземелье больше нельзя достичь через рисунки, надо просто выбрать путь подольше. Бумага и карандаши остаются в беспорядке валяться на полу рядом с черепками разбитого горшка, но Фриск не удостаивает их даже взглядом, решительно направляясь в коридор. Путь до горы Эботт неблизкий, но Фриск словно не чувствует пройденного расстояния. Мимо проплывают нелепые дома и однообразные деревья, все как одно скучные и выцветшие. Там, внизу, все будет по-другому. Там, внизу, будет все. Прогулки с Ториэль по бесконечным закоулкам Руин, и бесчисленные пазлы в вечно праздничном Сноудине, и веселые уроки кулинарии с Андайн, и долгие разговоры с Альфис по телефону, и овации публики очередному выступлению Меттатона, и чаепития с Асгором, и, конечно, Флауи, который тоже заслужил шанс вспомнить, кто он такой на самом деле, и открыть свою душу. Фриск останавливается на вершине, у самого края расщелины. Ноющие ноги подгибаются, и грудь горит огнем, но Фриск не может сдержать сотрясающую все тело дрожь возбуждения. Один шаг. Один шаг разделяет Фриск и мир, принадлежность к которому ощущается куда четче, чем что угодно в старой реальности. Один шаг в темноту, но эта темнота не несет в себе страха или неизвестности - Фриск точно знает, что ждет внизу, начиная от мягкой подушки из желтых цветов и заканчивая барьером, способным защитить любого жителя Подземелья от жестокости человечества. Делать этот один шаг вперед немного страшно, но в то же время Фриск впервые за, должно быть, всю жизнь чувствует легкость. Словно не было никаких проблем в школе, словно тело не саднит после долгой дороги и утренних побоев, словно в тесной обшарпанной комнатушке никогда не проливалось целое море слез. Словно провести ластиком и стереть все плохое наконец стало возможно и за пределами бумаги. Ходят слухи, что те, кто отправились на гору Эботт, никогда не возвращаются. И Фриск знает почему. Потому что возвращаться просто не за чем. Фриск делает свой один шаг. Внизу горы Эботт нет желтых цветов, да и низа, как такового, нет - гора не полая и на половину. Фриск холодно. И еще - больно. И еще - страшно. Кажется, что еще секунда, и раздадутся торопливые шаги, и тогда магия прогонит пронизывающую боль, вылечит переломанные кости, оставив от мучительных ощущений только едва заметное покалывание. Но Ториэль все нет и нет, а Фриск даже не может повернуть голову, чтобы посмотреть, не мелькнет ли где знакомый силуэт шустрого цветка. «Может быть, достаточно просто позвать на помощь», – думает Фриск в давящей тишине и цепляется за эту последнюю надежду, за единственное возможное спасение. От боли голос совсем не слушается, но Фриск перебарывает ее, бросает все силы на эту отчаянную финальную попытку и кричит так, что даже окутывающая взор багровая темнота как будто бы становится чуть менее густой. Ториэль! Санс! Папирус! Андайн! Альфис! Флауи! Асгор! – Кто-нибудь, помогите мне! *Но никто не пришел.