Drawtale

Одним утром Фриск просто не приходит в школу. Дорога до нее всегда одинаковая: серые кирпичные домишки, суетливо-равнодушные прохожие, хрипло урчащие автомобили и пыльный асфальт, напоминающий магнит - каждый следующий шаг по нему тяжелее предыдущего. Фриск переставляет словно налитые свинцом ноги, с трудом отрывая подошвы от земли, и упрямо поджимает губы, пока вдруг не останавливается, не замирает на середине тротуара, позволяя спешащему людскому потоку ворчливо обтекать застывшего ребенка в мешковатой одежде. Это решение слишком спонтанное, слишком необдуманное, и, должно быть, именно поэтому с каждой секундой нравится Фриск все больше. Разве делать то, что кажется правильным, не является проявлением той самой Решимости? Небо затянуто ровной серой пеленой, но проясняется к тому моменту, когда Фриск доходит до городской окраины, где кончаются хлипкие постройки и начинаются тянущиеся ввысь деревья. Удобно пристроившись в переплетении узловатых корней, Фриск достает тетрадь. Фриск никогда не рисует ничего из того, что можно найти в городе. Слепые окна, прорастающие сквозь трещины в асфальте коричневатые побеги травы, под завязку набитые автобусы, тощие дворовые коты, безвкусные витрины магазинчиков и крикливые продавщицы - всему этому просто нет места на рисунках. Прямое предназначение бумаги - испачкаться в чернилах и графите, но, насколько ироничным бы это ни казалось, существует очень много вещей, недостойных марать ее девственную белизну. Вместо этого Фриск аккуратно вычерчивает контуры монстров, и фигурные листья, и аккуратные заснеженные домики, и сияющие кристаллы, и прямые линии работающих эскалаторов - все необходимые составляющие мира, который действительно заслуживает того, чтобы быть запечатленным на бумаге, увековеченным в жирных контурах и уверенных штрихах. Сжимая измазанными графитом пальцами карандаш, Фриск чувствует вибрацию, эту сладкую дрожь - отзвук резонирующих с той стороны бумаги душ. И даже когда карандаш снова оказывается в сумке, а Фриск - на дороге к дому, эта связь никуда не исчезает. До самого рассвета Фриск сидит на подоконнике, поставив цветочный горшок на колени, и шепчет в раскрытые желтые лепестки такие легкие и такие правильные слова. – Тебе в самом деле больше нечем заняться, верно? – спрашивает Флауи почти уныло, и Фриск улыбается, не понимая его, но твердо зная, что прямо сейчас они - единственное, что существует в мире под далекими звездами.