Burning letters

      Утомительный день. Наполнен влагой тела и густым туманом по улицам. Кажется, что попал в тихий город, в котором только мертвые. Но Хосок не мертвый. Может, немного переутомленный, сваренный в собственном соку. Его шаги грузные, еле дающиеся, испытывающие на «слабо» его волю. Дверь заперта, тонкие пальцы с силой нажимают на звонок. Слышатся шаги за дверью. Тихое «еб твою мать, уебанские кроссы, выкину их!»       — О, поздно ты, солнце…- хрипло выдает Юнги и всё, что надо Хосоку — здесь. Он обнимает Мина, целуя, как в последний раз, тот чуть пьяно отшатывается. Лицо измазано в краске, волосы снова отросли, пряди небрежно выпущены из пучка.       «Хочу тебя»       Можно и не говорить, Юнги понимает. Быстро стягивается одежда, трещит по швам ткань под натиском их бури. Бури сливающихся тел. Хосок тонет в агонии Юнги, что жарко прокатывается по бедрам. Молит, выстанывая «не останавливайся, хён».       Юнги не собирался.       Бледные пальцы сдерживают смуглую, тонкую грациозную талию. Натиск сильнее, температура выше. Их тело — одно целое, едино во всех смыслах.       После шепот в ушко, переплетение пальцев. Поблёскивание парных колец на безымянных пальцах.       — Я скучал. — Юнги гладит его рыжие волосы цвета осени. Тот улыбается ярко.       — Знаю. Только я сильнее. — Чон целует сахарные губы, а после, отрываясь, дышит размеренно в шею, засыпая на его груди.       — И только смерть разлучит нас, я больше не оставлю тебя. — Юнги шепчет ему на ухо какую-то сказку, знает, что сны его спокойные. А сам не жалуется на утро, что не пошевелился под мужем, у того затекла шея и поясница.       Это только самая малая часть.       Их мысли больше не сгорают отходами. Они передаются через прикосновения, поцелуи и жаркое слияние. Даются поступками и глупыми шутками. Этого больше, чем достаточно.

***

Между белым и черным, Между светом и тьмой, Заблудился в холодном И заснул вечным сном. Ты придешь словно ветер Дуновеньем родным. Я тобой так же болен, Как бесконечно любим.

***

      Он не привык просить о помощи, но привык помогать. Его слабости детские, но руки мозолистые, мужские. Плечи сильные, готовые выдержать все печали мира. Но вот выдержит ли мир его печаль?       Бродить одному по городу грустно. Хотя, грустно — слишком красивое слово. Каждый раз, невольно заглядевшись, в сердце впивается воспоминание. Тысячами игл, он терпит, сглатывая. Каждую улыбку, теплый взгляд, голос «колокольчик». Его сладость щек, губы -зефир. Снова осталась мокрая дорожка от слезы, в кармане звенит мобильный, пора пить лекарство.       «Лекарство, которое не залечит память»       Дом тот, что и прежде, даже расположение вещей. Сокджин не хочет переезжать, а может просто ждет. Ждёт, когда снова запахнет сладостями его дом. Когда на пороге снова будет тепло.       Ночные разговоры происходят только с самим собой, куча вопросов в потолок, почти в никуда. Легкий шепот. Иногда внутренний голос говорит слишком много, разглашая вслух, контролируешь ситуацию. Или делаешь вид, что справишься.       «Всего лишь легкая шизофрения. Пройдёт, просто принимайте эти таблетки.»       У врачей пройдёт. Каждый человек сменяется другим, одни и те же слова повторяются, а лица не запоминаются. Им не надо, попросту не нужно выписывать стирание памяти. Его нет.       «Спасибо, доктор»       На работе Ким нормален. Скромные шутки, смех, когда чувствуешь себя частичкой в сплоченном организме. Живые улыбки на работе, мертвые бабочки дома. Его вечность — просто жалкая дыра на обоях, которая так и не заклеилась за 3 года. Ни его квартира, ни он не хочет забывать его.       Обычно Сокджин не болеет (если не считать душу). Тут навалилось сразу. Зима ударила сильными морозами, на почве стресса подхватил простуду. Забывая, лечится, надеясь на исправность шестерёнок организма, вызвал осложнение.       Сны его огненные, сжигающие внутри, боль адская. Голова как сплошной колокол, который поставлен на режим «сплав». Цепляясь за смазанные черты, кто-то шел за ним. Сокджин не видел. Ни его, ни то места, на которое упал бездыханно. Обычно так падает домино, и лишь последняя фишка — он, тот, что из тысячи мимоходом людей помог. Единственная фишка, что выстояла.

***

      Такое облегчение, когда ты просто во сне. В хорошем месте. После сон растворется пеленой тумана, слышны резкие звуки. Всего лишь хлопочущие медсестры, что меняют капельницы. Ворох одеял и резкий подъем. Потом снова провал, как в памяти, так и в реальности.       Лишь на второй день Сокджин очнулся. Рядом стояли друзья.       — Сокджин-хён, ты как, брат? Совсем вспоролся, да? — Шуга снова лезет под кожу, ковыряет своими короткими ногтями не выпущенную наружу боль. На деле просто прикасается.       — Немного есть. Хосок, подай воды. — тянется Ким к бутылке, торчащей из пакета Чона.       — Ах, хён, конечно! — Хоупи нежно подает воды и лишь на миг замечает ревнивый взгляд мужа, но тот пытается отшутиться. Дома все равно получит.       — Спасибо. — оживляющий глоток, случайный взгляд в бок. Пачка зефира.       — Это ваше? — хён бросает взгляд на Юнги, который знает.       — Даже если Хосок и пытался скупить супермаркет, я знаю, что зефир ты просто не переносишь на дух. — Хоупи толкнул Шугу в плечо, тот упал в ноги, схватившись за руку.       — Ах, моя рука! Ничто не сможет мне помочь! — без актерского, а так правдоподобно стонет, у Джина вызывает смешок. И лишь Хосок, поднимая того за руки, хлопает по заднице, потом чмокает в губы и уводит, ставя пакет рядом с тумбой.       «Береги себя, хён».       Глубокий вдох, Сокджин подтянулся и присел, уставившись на эту пачку. Кусая губы, схватил. Открыл, задохнувшись сладостью.       Задержав дыхание, взял в рот одну. И не сдержал прилива слёз. Он наскоро их вытирал, душа в себе всхлипы. Ел, захлебываясь в слюнях, что стали вязкими и сладкими. Проглотил и, скрючившись, упал в колени головой.        «Такой же зефир они пекли вместе.»

***

      Сокджин не учился заново ходить, а вот заново учиться доверять пришлось. Особенно своим глазам, которые подвели в минуты болезни, перепутав холодную плитку с мягкой периной кровати. Сейчас перед ним парень с букетом и красивым подарочным пакетом. Улыбка не натягивается, только нервы стали тонкой стрункой. Букет отодвинут прочь, розовые пушистые волосы, чёлка на пухлые узкие глаза, губы зефиром. Всё то же прежнее лицо мальчишки, тело мужчины. Несомненно, он стал старше. В одиночку прошел несколько зим сам. Хотя, в одиночку ли?       — С выздоровлением, хён! — протягивает букет и подарочный пакет Чимин.       «После стольких лет, ты все ещё зовешь меня с такой нежностью. Зачем? Тебе нравится делать мне больно?»       — Спасибо, наверное. — губы шевелятся с трудном, хватка крепче.       — Я, должен отдать тебе долг и… — Чимин пытается зацепиться за повод встретиться с ним ещё раз.       «Прошу, дай мне шанс»       — Оставь себе. Мне это не нужно. — вздыхает Ким, делая шаг вперед. Хотя хочется замереть, обнять. Оставить свои метки, чтобы не сходили неделями, месяцами. Навсегда оставить его с собой.       — Ясно. — руки в карманы, поправили полы темно синего пальто, Чим опустил голову.       После нескольких грузных шагов, Сокджин замер.       «Я все ещё тебя люблю»       — Спасибо. Надеюсь, это был последний раз, когда мы виделись. — Сокджин тихо сглатывает комки слов, ступая неуверенно, но с собой ничего поделать не может. По приходу домой он кинул самодельную коробку зефира об стенку.       «Надеюсь, тебе понравится зефир. Я сам его пек.»       «С недавних пор я ненавижу зефир, но не тебя».

***

      Дорога домой длиннее, чем обычно. Хотя пройден тот же путь и расстояние. Чимин винит во всем ожидание. Слишком мучительное, сладкое. Почти томительное, подобно ожиданию нового года или чудес. Чудес не произошло. Он не надеялся, что его хён, всё тот же хён с доброй улыбкой и нежными губами примет его. Того мелкого предателя, что просто обчистил не только его дом, но и душу.       Можно убегать от боли сколько угодно, говоря, что я «в порядке». Она настигнет тебя в темных уголках, во снах и в реальности.       Быстро скинуты вещи, включен ТВ для фона, чтобы дом был наполнен звуками. Чимин не хочет, чтобы тишина оглушила его. На доску брошен кусок говядины. Разрезан мясницким ножом. Чимин взял молоток. Его любимая часть.       Звуки ударов о плоть. Такие звонкие, будто бьешь лица тем уродам, коим улыбался, верил. Даже найдя свой дом, они снова отобрали его. Уебки.        — Ненавижу вас! — Чимин скидывает доску и кусок говядины, что измельчен до волокон. Взгляни и увидишь дыру.       Сам же сел на пол, уткнулся спиной в ручки тумбочки, плачет. Горько, сливает всё горе в одно. А после, когда слезы выплаканы, не может восстановить дыхание. Так и дышит всхлипывая. Ужин не удался. Наверное, в другой раз. В тот, когда Сокджин его простит.

***

      Сокджин сходит с ума. Хотя, вроде не принимает тройную дозу антидепрессантов. Очнувшись ото сна, в котором был Чимин, по зову будильника, Сокджин идет на работу. И буквально в каждом человеке он видит его. Вот Чимин гуляет с собакой, тут продает бижутерию самому себе, а справа пробегает все он же. Ким уже не впервой пугается своей реальности. Просто дойти до работы, не воспроизводя этот пушистый розовый, кажется невозможным. На стол приземляется большая кружка кофе.       — Хен, держи. — Тэхен присаживается на подлокотник кресла, поглаживает по спине старшего.       — Спасибо, Тэхен-а, как раз хотел попросить.       — Может ты не заметил, но ты назвал меня Чимином, когда зашел. — улыбнулся Тэ.       — Боже, прости! — Джин осторожно пьет горячий кофе.       — Послушай, хен, может уже хватит делать вид, что ты отрицаешь его? — Тэ присел рядом на кресло, закинув элегантно ногу на ногу.       — Может тебе перестать брать на себя слишком много, а? — после грузного вздоха высказал Сокджин, заинтересовавшись бумагами на столе.        — Или тебе. Так или иначе, у нас вечером будет маленькое мероприятие.       — Опять кого-то сводишь? Я не в настроении быть тамадой.       — Ох, не переживай. — Тэхен встал, улыбнувшись, махнул рукой, потом поставил их на талию. — Я — отличный тамада, и конкурсы у меня интересные. — облизнувшись, Ким младший хихикнул и удалился встречать посетителей.       Сокджин покрутил пальцем у виска, затем принялся читать программу на сегодня.       — Чонгук. Чонгук. Чонгук? ЧОН ЧОНГУУУУК! — после неловкого «да», выкрикнул, зажигаемый идеей.       — Ай, хен, получишь, у меня барабанная перепонка взорвалась! — бурчит Гук в телефон, сам начищает линзы своей камеры.       — Во сколько дома будешь, милый? — сладостно спрашивает Тэхен, делая петлю по залу с картинами Ван Гога.       — У меня пар сегодня нет. Эй, постой, этот тон. На какой еще свадьбе я должен присутствовать? — почти страдающим голосом проговаривает Чонгук, падая на их постель. Вот почему его муж такой егоза? Хотя, без его выделываний жить скучно.       — То новое кафе. И тот хозяин розоволосый парень, должен быть сегодня в галерее с сольным номером! — Тэ покрутился на пятках, остановившись на «Звездной ночи» Ван Гога. Идеально.       — Могу бит сделать из вспышек! Дорогой, ты серьезно? Как я…       — Пока, люблю, целую. — сделал много чмоков в трубку тот, кладя в карман пиджака.       Чонгук, посмотрев на фотку Тэхена, выдохнул слишком много воздуха, почти задохнулся. На кровать взобрался пушистый кот Вангог-хен. Потерся мордой о щеку Чонгука, жалобно мяукнув.       — Ох, нет, Гоги, папочке надо организовать для муженька еще одно мероприятие. Так что с играми до вечера. — Рука почесала кота за ушком, тот довольно муркнул, согласившись.       Чонгук спешил в кафе «Воздушный».

***

      Уже почти одним плечом в пальто, ногой в одном ботинке, Тэхен ловит Сокджина почти на выходе. Сбежать не удалось. Он и не рассчитывал, все равно не придумал ничего лучше. В их маленьком картинном зале, где баннером была та самая «Звездная ночь» стоял Чимин с микрофоном. Смущаясь даже перед маленькой аудиторией, он то и дело кряхтел, пытаясь сглотнуть свои переживания. На нем простая рубашка, обычные штаны, правда правая щека все еще измазана в сахарной пудре.       — Что он тут делает? — Сокджин уже поднял свои грузные плечи, устремив шаг к нему, сжав кулаки. Ему помешал Тэхен.       — Подожди, пусть он закончит. — его изящная рука легла на плечи, надавив, под Сокджином материализовался стул, который Тэхен подвинул.       — Сегодня я бы хотел попросить прощения у одного человека. Он очень сердится на меня и имеет на это право. Но, я хочу, чтобы он просто услышал то, что я хотел бы сказать. — Чимин набрал в легкие воздуха и тихо выдохнул, отстранился от микрофона.       Сокджин фыркнул, скрестив руки, Тэ ткнул его в плечо, махнул Чонгуку включать. Приглушен свет, включен проектор, среди космоса Чимин. Его центр. У Сокджина защемило в груди. Тот сжал рубашку. Чимин открыл глаза и запел. Его голос подобен каплям росы, падающим в воду. Счастливой детской улыбке и звонкому смеху.

Может быть это заговор? Или неизбежность пути? Но сейчас мы точно знаем: Ты — это я, а я — это ты. Мне страшно до дрожи в коленях, Судьба завидует нам. Когда твой взгляд теплеет, А руки тянутся к рукам.

      Внутри Кима рассыпались мурашки, как звезды на Чимине. Слезы застыли на глазах, сердце издало тяжелый «ух», разбухло до гигантских размеров. Поглотило ребра.

Ради нас этот парад планет. Ты — главная точка в мире, И сколько не прошло бы лет, Твоя улыбка становится шире. Ты — мой пенициллин, Даровавший мне спасение. Мой ангел, мой мир, Мое воплощенье. Я — твой рыжий котенок, Что идет навстречу тебе. Так полюби же меня, Прикоснись ты ко мне. Просто позволь любить тебя, Просто дай любить тебя, Вселенная все решила, Заключила все договора.

      Сокджин встал, пробираясь между рядами людей, встал, чтобы Чимин взглянул на него. И он смотрел. В нем топленая ночь, недопетая песня. Одиночество вдвоем. И Сокджин готов просто протянуть ему руку. Подняться еще раз.       «Просто позволь мне любить тебя»       Чимин улыбнулся, с глаз стекла бусинка слезы. Зал взорвался аплодисментами. Внутри него взорвалась планета, когда Сокджин вышел на сцену, обняв его.       — Я стану твоим домом. Мой рыжий котенок. — шепот в ушко, затем поцелуй. Затяжной, смешанный с горем и радостью. Мятостью тканей их рубашек. Кусанием губ, и после тихим шепотом только для них двоих. В это время Тэхен пнул Чона.       — За что? — возмутился Чонгук.       — А чего ты мне песен таких не пишешь? Я чо, не достоин?! Пойду я. — не успел договорить, как Чон крутанул Тэхена, прижал к себе, поцеловал, взяв в руки его идеальное лицо.       — Кто сказал тебе, если хочешь идти — иди? — поднял игриво брови Чонгук, Тэхен прижался. — Спасибо, что всегда поддерживаешь мою сумбурность.       Чонгук не говорил «пожалуйста», просто молча поцеловал еще раз.

***

      Отличное утро, повод проснуться. Почувствовать сладкий запах выпечки и терпкий кофе. Глупо улыбаться и не знать, куда подевались их руки. Либо они были сшиты тонкими нитями, приросли к их коже. Потерялись выходные, а позже и целый год. Сумки, чемоданы, прощание с близкими. Путешествия зовут. Его милая улыбка, затвор камеры. Первое видео о совместном путешествии, потом и все 400, которые монтирует Минни, Джин подбирает музыку, на которую Чим иногда фыркает, обзывая ее старомодной. Но все равно смеется над устаревшими шутками до слез. Тянется за поцелуем раз в час, откликается на нежное «малыш». Сокджин снова любит зефир, но больше его.       Иногда у них случается бедность, когда не хватает денег и приходится пребывать в нищете. Есть один рамен на двоих, жить в ужасных условиях, работать кем придется. Но даже так ему это нравится, захватывает дух. В один из вечеров, когда вода щекочет им пятки, Сокджин надевает ему кольцо. Негласная свадьба, следует другое кольцо на пальцы хена. А затем слияние тел на берегу.       Все их чувства настоящие.