Burning letters

      Мы ловили наше время, Маленькими светлячками внутри. Они ещё не сгорели, Я рядом, назад посмотри.       Одинокая комната, его заточения. Мрачная, наполненная дымом. Глаза открывать не хочется, жить в полудреме тоже. Юнги знает, что слишком сильно рвался, наговорил много общего. А поняв, к чему стремился, с треском надорван его поводок, обернувшись не нашел у себя за плечами золотых гор. Только свои сгоревшие письма. Чувства же к нему не тлеют, только сигареты. Редко, в минуты, когда слишком накатывает. Такие как сейчас. Он знал, что испугался столкновения. Решил взять перерыв, надеялся, что Хосок ненавидел не взаправду.       Пять утра не бодрят. Только тонкие стенки и ругань соседей. И он, взрываясь атомами внутри, поднимается. Не завтракав, спешит на работу. Сначала полдня официантом, потом уборщиком и курьером. Увольняют с одной, берется за другую, набирает подработок полный рот. Уже в первые два месяца снимает постоянное жилье. Хилое, но вполне пригодное, чтобы уронить тело полежать часа на три, не двигаясь. Как правило, еды дома не водится. Питается он вне, быстрыми перекусами. Снова торопящийся куда-то. Корит внутри себя, что упустил жалкие 5 лет, спущенные в загоны и понты. Теперь все строго в экономии, почти по Фэн-шую расставлен его распорядок дня. Поднимается выше, найдя постоянную, карабкается скалолазом на свой Эверест, пиздит более убедительно. И вскоре получает повышение от консультанта в магазине техники до администратора. Уже есть время для себя. Покупаются холсты, краски маслом, кисти. Он снова рисует. Уже не под надзором, а свободно. То, чего всегда хотел. Его первая картина — Хосок. Как вторая, третья и последующие.       Тот запоминающийся, что падает лучами солнечного света сквозь темные тучи. Будто шепчет в уши.       «Надежда ещё есть»       Именно это название. Его вечная надежда.       — Ты такой глупец, Юнги-я! — Сокджин, приходя к нему домой впервые по приглашению, бьет его по макушке, потом крепко обнимает. Скучал.       — Хён, всё. Я сам решил, знаю, что мне нужно. — выкарабкивается из объятий тот, щетинится, почесывая собранный пучок длинных темных волос.       — Тебе нужно глобальных пи… это он? — Ким, пробираясь внутрь, подошел к картине, огладил выступающие мазки пальцами. — Ангел. Рожденный, чтобы спасать. И ты. Ты!  — Сокджин хочет накричать, но сдерживается. — Это прекрасно, черт тебя дери, Юнги! Я забираю все твои картины на выставку! Тебе нужен пиар! И где ты прятал этот талант? — руки Джина прикасаться к нему, гладят острые плечи, черты коих выглядывают из-под огромного пуловера Шуги.       — Там же, где и свои чувства. — его ответы искренние, пропитанные душой.       — Точно. Обсудим детали за чаем, я тут кое-что принёс. Вода у тебя найдется?       Но находится у Юнги больше, чем просто вода.

***

      Покумекав в галерее, Сокджин с официального разрешения Мина продал одну картину в коллекцию. В конверте передал сумму. Юнги побледнел, открыв.       — Говоришь…за одну? А ты нолики не спутал? — пальцы жадно пересчитывают деньги. — Слушай, ты столько сил вложил, может 50\50? — Юнги принимается отдавать, но хён хлопает его по рукам.       — Нет, ты трудился. Хочу, чтобы ты поскорее вернулся к нему. Ты весь искришься, даже от одной мысли. А картины великолепны. Юнги, ты молодец.       Шуга стоял с открытым ртом. Его похвалили, значит не зря, всё не зря.       «Хосок, не растеряй свои чувства. Сложи их словно пазл. Я обязательно вернусь.» Вскоре наряды Мина сменяются на деловые, на которые Юнги ворчит «пижонские».       — Пижонские они, если я стразами написал бы у тебя на заднице твоё имя. Не выделывайся и быстро влазь в костюм! — трясёт вешалкой Джин, что-то бубня себе под нос. Мин соглашается.       Немного подумав, в следующий раз хён купит ему кислотно-розовый, в котором Юнги будет похож на импрессиониста-петуха. Если только не врежет ему.

***

      У Чона же самого судебные разбирательства изо дня в день. Все сосредоточение уходит в просмотр денежных средств. Закапывается с головой во все, что не придётся. В Корею не возвращается. В электронном письме присылает нотариусу дарственную на квартиру молодым. Нисколько не жалеет об этом. Обосновывается здесь, целиком выуча язык.       Отец устроился хорошо в Париже, имеет свои две точки крупных центров, коими теперь владеет Хосок, но тот без дела не может, работает хореографом. В минуты, когда кто-то слишком близко прижимается к нему своим телом, тот спешит отстраниться. Не те руки, не те красивые губы, профиль и сахарные десна. Вспоминая его захват объятий, Хосок улыбается за стаканом вина, которое всегда солено на языке.       Гуляя в одиночестве, он всё чаще раздумывает сорваться, уехать в город-табу, разыскать его. Но каждый раз понимает, почему не пакует вещи, понимает Юнги. Иногда поздними вечерами ставит его любимые фильмы, укутываясь в плед, поджимает колени к груди. В такие минуты Хосок чувствует себя им. От этого становиться легче.       «Но на самом деле ещё больнее»       «Возвращайся когда-нибудь»       Когда-нибудь приходит через полтора года, весной. Когда Чон, общаясь по скайпу с Тэхёном, а именно с заведующим галерей, жужжит ему во все уши глобальную выставку новичка художника.       — Ну, Хосок-хён! Мы с Чонгукки не видели тебя сто миллиардов лет! — канючит Ким, делая свои кофейные глаза огромными грустными вселенными.       — Ага, со времен динозавров! — каламбурит Хосок и смеется. Чонгук подхватывает смех и только Тэхён затаивает обиду. Да, Хосок скучает по младшим.       — Ладно-ладно, обезьянка, когда там твоя выставка?       Вновь преображаясь, тот рассказывает. Ни в коем случае не выдавая имя художника. Того, кто наконец-то готов. Поначалу казалось, повезло с точным рейсом, после внеплановые задержки. Выскочили из ниоткуда. Он задерживался, надолго. Юнги упорно ждал, даже если бы пришлось прождать неделю. Сокджин и Тэхён не уговаривали закрыться.        Хосок торопился. Он бежал сквозь холодные лужи и проливные дожди. Высохнув в такси, нервно бил по своей сумке, подгоняя.        Успел лишь на закрытие. Когда залы были опустошены. Лишь одна картина стояла, оплетена золотыми огоньками гирлянд. На ней человек, лица его не видно, но улыбка счастливая, когда сквозь серость проступает поток света. Золотые крылья у того за спиной, а название картины:       «Надежда ещё есть»       Что-то дрогнуло внутри, когда в тонкие руки Хосока вложились бледные пальцы. Сплелись нейроны в тугой узелок.       — Нравится? — Юнги осматривает его после долгих весен и зим. Все те же глаза, наливающиеся слезами, сладкими на вкус.       — Очень. Это ты. — Хосок сжимает его руку, проскальзывая пальцами. Хлопает длинными ресницами.       «Я ждал».       — Я, Хосоки. Прости, что поздно. Были дела. — бледная рука стирает его слезы. — Всё такой же, грустный и молчаливый.       — Но твой. — вставляет Хосок, приближаясь к нему на расстояние дыхания.       Юнги закрывает глаза, подставляясь ему. Целует, как в последний раз, Хосок отвечает всем. Их накрывает цунами из чувств, накатывает леденящей водой. Но вкус у них мятно сладостный. А руки не теряются в руках.       — Не прошло и сто лет! — восторженно расплескивает руки Тэхён, обнимая Чонгука. Те вышли маленькой компанией, уставшие и замученные. На лицах улыбки, шалость удалась.       — Ну-ка тсс, не мешай им. — тихо вставляет Сокджин, накидывая пальто на широкие плечи.       — Да, Тэхён-а! — шепчет, улыбаясь, Хосок, вновь чмокая родные губы.       «Давай твоё, будет нашим навсегда?»       «Навсегда»