Повесть о Страннице

Алхимики и маги Панагельма разработали универсальную формулу телепортации, но у неё было важное ограничение. Свиток мог перенести заклинателя только к одной из специальных меток, начертанных в каждом населённом пункте. Отправиться в произвольную точку мира было невозможно. Именно поэтому до предполагаемого местонахождения Агарты они с Райконом добирались пешком, продираясь сквозь снежные пустоши, — а обратно в Оклугейт вернулись за одно мгновение. Амальтее было над чем поразмыслить. Кем на самом деле оказался Джанг — мальчик с недетскими глазами и словами, от которых мороз пробирал до костей? Насколько масштабной была иллюзия, о которой говорил Старейшина Агарты? Существовал ли вообще этот посёлок — или они провели несколько дней внутри чьей-то искусной, невероятно детальной иллюзии? И как помочь Райкону, чья драконья сущность билась о невидимые стены, не в силах вырваться наружу? И главное — кем был «ОН»? Тот, кого упомянул странный мальчишка. Тот, чьё имя не прозвучало, но чьё присутствие Амальтея ощутила за мгновение до того, как лёд проломился под ногами. Слишком много вопросов. Они крутились в голове, цеплялись друг за друга, не давая уснуть. Амальтея лежала в темноте, глядя на полоску лунного света на потолке, и мысли её были похожи на запутанный клубок ниток — ни начала, ни конца. Но когда среди хаоса начали проступать первые чёткие вопросы, письмена на её руке засветились. Первыми — те, что начинались с символа умбры. Бархат — чёрный тигрёнок с золотыми полосками, её новый стихиаль, — мягко спрыгнул с подоконника и неслышно забрался на кровать. Он лёг над головой хозяйки, уткнувшись мордой в её белые волосы, и замурчал — низко, вибрирующе. Тьма, из которой он был соткан, умела не только пугать. Она умела успокаивать. Вопросы в голове Амальтеи начали гаснуть один за другим, как свечи на сквозняке. А вместо них из глубины памяти всплыла фраза из давнего сна. Голос Розы — тихий, но отчётливый, словно она стояла рядом: «Берегись мужчины в маске». А следом — другое воспоминание. Фестиваль огней в Ивруфморе. Питер, который хотел сказать что-то важное. Его напряжённое лицо, прижатые волчьи уши, слова, застывшие на губах. Он посмотрел на неё — и промолчал. «Не сейчас, Питер. Пожалуйста. Мы заслужили немного мира». Она сама остановила его. Сама. Тигрёнок тихонько фыркнул во сне. Сознание Амальтеи, убаюканное тёмной магией стихиаля, медленно погрузилось в вязкую, беспокойную дремоту. Наутро она отправила Пёрышко с посланием для Питера. Воздушная орлица сорвалась с подоконника и растаяла в сером небе, оставив после себя только вихрь снежинок. Амальтея смотрела ей вслед, кутаясь в шерстяную накидку, и считала минуты. Она ждала весь день. Час. Два. Три. Полдень сменился сумерками, сумерки — вечерней темнотой. Она пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Пыталась заварить чай, но забыла про него, и он остыл нетронутым на столе. Пыталась убедить себя, что Питер просто занят, просто не услышал, просто... Пёрышко вернулась поздним вечером. Амальтея услышала хлопанье крыльев и бросилась к окну. Орлица сидела на карнизе, и в клюве у неё было то самое письмо, которое Тея отправила утром. Нераспечатанное. Нетронутое. А через связь договора Пёрышко передала ей мысленное послание — сбивчивое, тревожное, сотканное не из слов, а из образов и ощущений. Восемь ветров — все, кого она могла спросить. И ни один не знает, куда пропал Питер. Словно его вырезали из мира. Словно его никогда не существовало. Амальтея опустилась на кровать, сжимая в кулаке смятое письмо. Дышать стало трудно. Уснуть после этого она смогла только после снотворного. Она проснулась от того, что кто-то настойчиво царапался в окно. Сначала подумала — ветка. Потом звук повторился, более отчётливый: цок-цок-цок. Амальтея села на кровати, протирая глаза. За окном, на узком карнизе, сидел сыч. Маленький, взъерошенный, с золотистыми глазами. Он смотрел прямо на неё и нетерпеливо перебирал лапками. Она узнала его. Это был личный посланник Ричарда — главы гильдии алхимиков. Такого сыча он использовал только для самых срочных сообщений. Сердце пропустило удар. Она распахнула окно. Сыч прыгнул на подоконник и протянул лапку с привязанным к ней крошечным свитком. Амальтея развернула его дрожащими пальцами. Почерк Ричарда — размашистый, небрежный, но сейчас буквы были какими-то неровными, словно рука писавшего дрожала. «Амальтея, дитя. Приходи немедленно. Дело касается Питера. Это срочно». И всё. Ни приветствий, ни витиеватостей, ни привычных шуток про сидр. Только три коротких предложения, от которых кровь застыла в жилах. «Дело касается Питера». Она перечитала трижды. Потом ещё раз. Буквы не менялись. Сыч ухнул, напоминая о себе. Она машинально погладила его по голове, и он, удовлетворившись, исчез в облачке золотистых искр. Амальтея одевалась быстро, но руки не слушались. Пуговицы выскальзывали из петель, пояс никак не хотел застёгиваться. Она чертыхнулась, бросила это дело и накинула плащ прямо поверх домашней рубашки. У выхода из дома она столкнулась с Райконом. — Ты? — она удивлённо замерла. — Что ты здесь делаешь? — Не мог уснуть, — он пожал плечами. — Решил проведать. Ты куда так несёшься? Она молча протянула ему свиток. Райкон пробежал глазами по строчкам, и его лицо помрачнело. — Я с тобой. — Райкон... — Я. С. Тобой. Она не стала спорить. Башня Алхимиков встретила их непривычной тишиной. Обычно здесь было шумно: подмастерья сновали туда-сюда с колбами и свитками, где-то на верхних этажах что-то взрывалось, и Ричард орал на нерадивых учеников так, что стены дрожали. Сегодня коридоры были пусты. Те немногие алхимики, что попадались навстречу, отводили глаза и торопливо проходили мимо. Амальтея чувствовала, как холод внутри разрастается, заполняя грудную клетку, мешая дышать. У двери в кабинет Ричарда стояла Линда — его помощница, лисичка в пурпурном платье. Её обычно весёлое лицо было бледным, глаза — красными от слёз. — Он ждёт тебя, — тихо сказала она и посторонилась. Амальтея взялась за ручку двери. Райкон стоял за её плечом, молчаливый и напряжённый. — Я войду одна, — сказала она, не оборачиваясь. — Тея... — Пожалуйста. Он отпустил. Она толкнула дверь. Кабинет Ричарда было не узнать. Обычно заваленный свитками, склянками, диковинными артефактами и огрызками яблок, сегодня он был прибран. Пугающе, неестественно чист. Книги ровными рядами стояли на полках. На столах — ни пылинки. И от этой чистоты становилось ещё тревожнее, чем от привычного хаоса. Ричард сидел за массивным дубовым столом. Его огромная фигура, обычно излучавшая уверенность и грубоватое добродушие, словно сдулась. Плечи опущены, голова поникла. Перед ним стоял почти пустой графин с чем-то явно крепче сидра. В пухлых пальцах он вертел маленький предмет, которого Амальтея не могла разглядеть. — Садись, дитя, — сказал он, не поднимая глаз. Голос его звучал глухо, надтреснуто. Она села на краешек стула напротив. — Что случилось? Где Питер? Ричард наконец поднял на неё взгляд. В его глазах, обычно лукавых и весёлых, плескалась такая боль, что у Амальтеи перехватило дыхание. — Питер мёртв, девочка. Слова упали в тишину кабинета, как камни в воду. Амальтея услышала их, но не поняла. Они казались чужими, бессмысленными, не имеющими к ней отношения. — Что?.. — выдохнула она. — Я нашёл его. Точнее, то, что от него осталось. В руинах вашей гильдии. Той самой, которую воссоздал для Николаса. Она моргнула. Воссоздал? Гильдию? Её гильдию? — О чём ты? Какая гильдия? «Серебряных крыльев» больше нет. Я сама подписывала бумаги о закрытии. Ричард осёкся. Он понял, что проговорился. Его лицо исказилось — то ли от боли, то ли от стыда. — Ты не знала, — прошептал он. — Конечно, ты не знала... — Не знала ЧЕГО?! Он тяжело вздохнул, плеснул себе ещё из графина, залпом выпил и заговорил. — Николас. Глава «Ледяных воинов». Он пришёл ко мне несколько месяцев назад. Потребовал, чтобы я восстановил здание вашей гильдии. До последней дощечки, до каждой трещинки. Я... я не мог отказать. У него рычаги давления на всех в Элесе, ты же знаешь. Амальтея слушала, не дыша. — Я думал, он просто ищет что-то ценное среди обломков. Какие-то записи Колина, формулы. Я не знал, зачем ему это на самом деле. А потом туда стал ходить Питер. — Питер? — её голос дрогнул. — Да. Он нашёл это место. И... он проводил там дни и ночи. Изучал что-то. Что-то, что оставили Колин и Роза. Я не спрашивал — это было не моё дело. Ричард замолчал, глядя в пустоту. — Там всё было как раньше? — тихо спросила Амальтея. — Наш камин? Фотографии на стенах? — Да. Всё. Но пустое. Без вас. Она закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись картины: тёплая гостиная в жёлтых тонах, стены, увешанные фотографиями в разноцветных рамках. Смех Аниты. Ворчание Йозефа. Улыбка Колина, когда он смотрел на Розу. Треск поленьев в камине и запах глинтвейна. Всё это время существовало место, куда она могла бы прийти и просто... вспомнить. Постоять у камина. Прикоснуться к старым вещам. Почувствовать себя дома. А теперь оно уничтожено. Вместе с Питером. — Что произошло? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим. — Как он... умер? Ричард замолчал, подбирая слова. — Там был огонь? — спросила Амальтея. — И огонь, и земля, и лёд. Кто-то использовал сразу несколько стихий. Но главное — это не был несчастный случай. Я проверил остаточные эманации. Стихия была подконтрольна. Ею управляли. — «Ледяные воины»? Ричард покачал головой. — Нет. Ник, при всех его грехах, не стал бы так грубо уничтожать то, что могло принести ему пользу. Он прагматик. А это... это был почерк кого-то другого. Более изощрённый. Тот, кто это сделал, не хотел ничего найти. Он хотел стереть. Словно знал, что Питер нашёл что-то опасное, и решил уничтожить и знание, и хранителя. Он потёр переносицу усталым жестом. — Я пытался отследить магический след. Но он обрывается. Словно заклинатель бесследно исчез. В кабинете повисла тяжёлая тишина. Ричард достал из ящика стола ещё один предмет и протянул ей. Обгоревшая записная книжка. Кожаная обложка обуглилась, страницы по краям почернели, но часть текста сохранилась. — Это было при нём. Единственное, что уцелело. Я не стал читать. Это... должно быть у тебя. Амальтея взяла книжку. Открыла наугад. И замерла. Почерк Аниты, Розы, Колина – всех тех, кто хоть раз прикасался к гильдейской печи. Это была кулинарная книга. Тея захлопнула книжку и прижала к груди, словно это могло вернуть их, оживить, сделать всё как раньше. — Спасибо, — прошептала она. Ричард кивнул. Он хотел что-то добавить, но осёкся. — Я... я должен был рассказать тебе раньше. О гильдии. О Питере. Обо всём. Прости меня, девочка. Амальтея встала. Ноги были ватными, но она удержалась на них, развернулась и пошла к двери. У самого выхода остановилась. — Руины там же, где и прежде? — Да. В коридоре её ждал Райкон. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Увидев её лицо, он выпрямился. — Что? Что случилось? Она молча протянула ему обгоревшую книжку. Он посмотрел на предмет, и его золотистые глаза потемнели. — Питер?.. Она кивнула. Коротко, резко, словно боялась, что если сделает это медленно, то сломается. Райкон шагнул к ней и просто обнял. Молча. Крепко. Она уткнулась лицом в его плечо и замерла. Она не плакала. Слёзы придут позже, ночью, когда она останется одна. Сейчас внутри была только пустота. Огромная, холодная, как ледяное озеро, в котором они чуть не утонули. — Я с тобой, — тихо сказал Райкон. — Что бы ты ни решила. Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Я хочу туда. К руинам. Сейчас. Он кивнул без колебаний. — Тогда идём. Они вышли из Башни Алхимиков в сгущающиеся сумерки. Снег снова пошёл — мелкий, колючий, гонимый ветром. Амальтея подняла воротник плаща и зашагала вперёд, не оглядываясь. В руке она сжимала обгоревшую книжку. Руины находились там же, где всегда стояла гильдия «Серебряные крылья», — на краю дикой снежной пустоши, в получасе ходьбы от Клертона. Амальтея знала это место наизусть, но когда они с Райконом вышли из круга телепортации, она не сразу узнала его. Перед ними лежало не пепелище. Перед ними стоял особняк. Вернее, то, что от него осталось после второго, уже окончательного разрушения. Часть стен уцелела, но была покрыта глубокими трещинами, словно кто-то огромный сжал здание в кулаке, а потом раздумал и отпустил. Крыша обвалилась внутрь, похоронив под собой верхний этаж. Из-под завалов торчали обломки мебели — покорёженный канделябр, кусок перил, разорванная пополам картина в знакомой красной рамке. Снег уже начал укрывать руины белым саваном, но кое-где ещё чернели обугленные балки. Амальтея стояла на краю поляны и не могла сделать ни шагу. — Это было здесь, — сказала она тихо. — Наша гильдия. Наш дом. Я думала, от него ничего не осталось. А всё это время... Райкон молчал. Он видел, как дрожат её пальцы, и просто стоял рядом — достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие. Она заставила себя войти. Под ногами хрустели осколки стекла и обгоревшие страницы книг. Снег заметал следы пожара, но запах гари всё ещё витал в воздухе — едкий, въедливый, смешанный с чем-то металлическим. Магия, подумала Амальтея. Остаточная эманация. След той силы, что уничтожила это место. Она прошла через бывшую гостиную. Вот здесь, у камина, они с Анитой и Питером играли в настольную бродилку. Вот здесь стоял диван, на котором Роза читала Колину вслух, а тот делал вид, что слушает, хотя на самом деле просто любовался ею. Вот здесь... Она остановилась. У стены, на том месте, где раньше висели фотографии в разноцветных рамках, что-то лежало. Полузасыпанное снегом, почти неразличимое среди обломков. Она наклонилась и осторожно расчистила снег. Фотография. Та самая. В серебристой рамке, с треснувшим стеклом и обгоревшим краем. Все семеро «крыльев» смотрят в объектив. Колин обнимает Розу и Пита. Анита, кокетливо улыбаясь, сидит впереди. Йозеф обнимает Амальтею за плечи, а она показывает знак «V». Справа — Лири и Джиллес, оба напряжённые, чужие среди этой семьи. Последняя общая фотография. Сделанная за неделю до катастрофы. Амальтея подняла её. Пальцы дрожали, и рамка едва не выскользнула из рук. Она смотрела на лица — одно, другое, третье — и чувствовала, как что-то внутри неё надламывается с тихим, почти неслышным хрустом. Райкон подошёл ближе и положил руку ей на плечо. Амальтея, всё ещё глядя на фотографию, сказала: — Питер оказался сильнее меня. Он же приходил сюда каждую ночь. Сидел среди этих руин, читал записи Колина, пытался сохранить то, что осталось. А я... Я даже не знала, что это место существует. Я с ним даже не попрощалась. Она замолчала. Ветер донёс откуда-то издалека волчий вой — или ей это только показалось. — Я должна увидеть его, — сказала она наконец. — То место, где он... Где это случилось. Райкон кивнул, не спрашивая. Они нашли это место в северном крыле, там, где раньше был кабинет Колина. Вернее, то, что когда-то было кабинетом. Теперь здесь зиял провал — пол рухнул, и обломки уходили в темноту подвала. Стены были покрыты копотью и странными, оплавленными разводами — следы магии, которая не предназначалась для человеческих глаз. Амальтея опустилась на колени у края провала. Снег здесь был серым от пепла. Она запустила пальцы в эту грязную, мёртвую кашу и замерла. «Здесь. Это случилось здесь». Она не плакала. Слёз не было — только сухая, выжигающая изнутри боль, которая не находила выхода. Она смотрела в темноту подвала и представляла, как Питер стоял здесь, окружённый стихиалями, как он пытался защитить то, во что верил, как... — Тея. Голос Райкона вырвал её из оцепенения. Она обернулась. Он стоял у входа в кабинет и смотрел куда-то вверх, сквозь пролом в крыше. — Смотри. Она поднялась и подошла к нему. В разрыве облаков, над руинами, кружила птица. Сначала Амальтея подумала, что это дикий стихиаль — мало ли их обитает в этих краях? Но птица начала снижаться, и она разглядела её. Перламутрово-белое оперение, светящееся в сумерках. Глаза цвета утреннего неба. Мощные когти, от которых шёл едва заметный пар. Стихиаль воздуха. Но не Пёрышко. И не дикий. Птица села на обломок стены в нескольких шагах от них и склонила голову набок, разглядывая Амальтею умным, почти человеческим взглядом. В её глазах читалось узнавание. И ожидание. — Это сокол, — прошептала Амальтея. — Я видела такого же в алхимической башне. У Питера. При имени хозяина сокол встрепенулся. Он развернул крылья и издал низкий, горловой клёкот — не тревожный, а скорее печальный, как прощальная песня. А потом он посмотрел Амальтее прямо в глаза — и она увидела. Это не было похоже на слова. Скорее на стремительный поток образов, хлынувший через связь, которая вдруг возникла между ними — тонкая, как паутинка, дрожащая нить магии воздуха, ещё не угасшая после смерти хозяина. Она увидела Питера. Не мёртвого — живого. Он стоял в этом самом кабинете, у зажжённого камина, и в его руках была стопка бумаг. Не все — только самые важные. Его волчьи уши были прижаты, а движения — быстрыми, точными, как у того, кто знает, что времени почти не осталось. Он сложил бумаги в кожаную сумку, затянул ремешки и повернулся к соколу. «Ты знаешь, что делать. Орлиный пик. Пещера под третьим уступом. Туда никто не доберётся». Сокол взял сумку в когти. Последний взгляд на хозяина. И — рывок в ночное небо, прочь из окна, прочь от руин, которые ещё не знали, что скоро станут могилой. Видение сместилось. Теперь Амальтея видела гору — острый, как клюв хищной птицы, пик, вонзающийся в низкое небо. Снежные склоны, отвесные скалы, узкий карниз, ведущий к тёмному провалу пещеры. Сокол влетел внутрь, бережно опустил сумку в расщелину, укрыл её крылом от ледяного сквозняка. И замер, ожидая. Образ погас. Амальтея моргнула и снова оказалась среди руин. Райкон держал её за плечо — оказывается, она пошатнулась, и он поддержал её. — Что ты видела? — спросил он тихо. — Орлиный пик, — выдохнула она. — Питер спрятал там записи Колина. Перед самой смертью. Он знал, что не успеет... Сокол издал ещё один крик — на этот раз долгий, пронзительный. А затем его тело начало меняться. Перламутровое оперение поблекло. Сияние, исходившее от него, погасло, как гаснет фонарь, в котором закончилось масло. Глаза, только что горевшие небесной синевой, стали тускло-серыми, почти белёсыми. Птица встряхнулась, расправила крылья. Договор был расторгнут. Питер, заключивший его, больше не существовал в этом мире. И стихиаль, выполнив последнюю волю хозяина, стал свободен. Птица посидела ещё мгновение, глядя на Амальтею уже без прежнего понимания — просто дикий стихиаль, оказавшийся слишком близко к людям. Затем она взмыла в воздух и, не оглядываясь, полетела на север, к горам, туда, где не было ни городов, ни гильдий, ни памяти о погибшем элементалисте. Амальтея проводила её взглядом. — Орлиный пик, — повторила она. — Пещера под третьим уступом. Там ответы. Райкон проследил за исчезающим в облаках силуэтом и перевёл взгляд на Амальтею. — Это будет опасно. — Я знаю. — Ты можешь не вернуться, — тон Райкона слишком явно выдавал беспокойство за подругу. — Я знаю. Он помолчал, потом кивнул — коротко, скупо, как всегда, когда решение уже было принято и отговаривать Тею было бесполезно. — Тогда идём. Нам надо хорошо подготовиться. Амальтея в последний раз оглянулась на руины, и они с Райконом, взявшись за руки, направились прочь. В её нагрудном кармане, рядом с письмом, лежала фотография в треснувшей рамке.