Rhapsodies in Blue

      После целой серии действий — доведения его одежды до презентабельного состояния, чтобы быстро стереть загрязненные половицы, — Леви понадобилось еще три минуты, чтобы, наконец, дойти до двери. К его несчастью, стук Микасы был постоянным в течение всего этого периода ожидания, хотя он заверил девушку, что ее присутствие не требуется — не единожды, на самом деле. Он сделал два глубоких вдоха, прежде чем дёрнуть за ручку из красного дерева, прибегнув к первой конфронтации, так как предмет с другой стороны стал центральным элементом его собственных фантазий. Постепенно весь её силуэт, затемненный от тусклых фонарей в коридоре, отчётливо проявился, и Леви с облегчением вздохнул, когда увидел, что вопреки его худшим опасениям, хотя они и были нелогичны в первую очередь, она, все же, снова надела свои маски равнодушия и непоколебимости. Но когда девушка, проскользнув мимо него и двинулась прямо в комнату, не говоря ни слова, Леви предположил, что он не рассмотрел наихудший из возможных исходов. — Ми.., — начал говорить он, но остановился, ибо имя звучало почти грехово, учитывая последние события. — Что ты делаешь? Гостья не ответила даже тогда, когда прошла к середине комнаты, где ее глаза начали внимательно осматривать всё помещение. Капитан предположил, что подчинённая просто проверяет, не прячутся ли тут враги и нет ли угрозы его безопасности. Голубые глаза Леви все еще бросались к столу, где он надёжно хранил дневник в одном из верхних ящиков. Когда её поиски закончились, Микаса, наконец, обернулась, и Ривай глубоко вдохнул, увидев подозрение, горящее в её глазах. — Что случилось, капитан? — её вопрос был произнесён с явной неохотой. — Зачем Вы называли моё имя? — Как я уже сказал, я не то имел ввиду. «Черт, у меня действительно нет лучшего оправдания, что ли?» Он сглотнул, прежде чем попытаться перевести тему. — Но что именно ты делаешь здесь, раз уж даже этого не услышала? Между ними возникла странная пауза, и Леви заметил, что несколько ее пальцев в короткий момент коснулись бедра, словно созерцая лучший ответ. Затем, вместо того, чтобы отвечать за свои действия, она сделала шаг навстречу ему, и все предыдущие сомнения в её выражении смутно вылились в беспокойство. — Вы выглядите бледнее, чем утром… и сильно потеете. Уверены, что не подхватили лихорадку? Он был ошеломлён ее взволнованностью, и даже несмотря на то, что это казалось продолжением завтрака, на этот раз их окружение было конфиденциальным, что придало ее словам дополнительное значение. Подняв рукав, чтобы вытереть лоб, Леви постарался не думать о том, каково было бы, если бы девушка была журналистом, по крайней мере, тогда её заботы укоренились бы в подобии причудливой привязанности. — Я в порядке, Микаса, — он кивнул в сторону двери более инстинктивно, нежели хотели его подлинные предпочтения. — Просто вернись в свою комнату. Странно, что последовала еще одна пауза — и на этот раз она была дополнена почти незаметным подергиванием в углу губ Микасы. Без предупреждения она сократила расстояние между ними ещё одним шагом, а ее голова склонилась в сторону от любопытства. — Весь день Вы ведёте себя как-то странно, капитан. Не уверена, что смогу оставить Вас одного, — голос девушки все более и более принимал ошеломляющее качество, и Ривай не мог быть уверен, что его реакция на такое развитие событий должна быть волнующей или тревожной . В любом случае, Леви не собирался рисковать. — Уходи. Сейчас же. — Почему? — На сей раз ещё два шага вперед перенесли ее на расстоянии вытянутой руки, и по какой-то причине его тело решило начать свое собственное путешествие — не двигаясь с места, с осторожностью, не заставляя инстинкты кричать, а наоборот — в слабой попытке навязывать свою власть. — Ты отказываешься исполнять мой приказ? — Он никогда не думал, что ему придётся говорить с ней таким образом, но эти небольшие проявления неповиновения расстроили его, тем более, что он даже не мог вспомнить последний раз, когда Микаса Аккерман отказывалась выполнять приказы сверху, а тем более его приказы. — Я отдаю приоритет благосостоянию начальника над его собственной глупостью. Обычная специфика в ее выборе слов потрясла его. Подождите, этот разговор между нами… почему это кажется знакомым? Пока он размышлял над этим наблюдением, Леви не заметил, как Микаса подошла достаточно близко, чтобы маячить в его приватной зоне, немного улыбаясь уголком губ. Заставив свои трясущиеся рефлексы вернуться в состояние покоя, он свёл брови к переносице с искренним недоумением, прежде чем вопросительно и немного раздражённо (как и обычно) взглянуть на подчинённую. — Что именно ты делаешь, Микаса.? — Слова выскользнули слишком откровенно из-за его симпатии, поскольку они интерпретировали его мысли в реальном времени, и поэтому он загнал остальную часть своего опасного предположения обратно в голову. «Соблазняешь меня также, как и в своих записях?» Она смотрела мягко, и лучевой блик, играющий в её серых глазах, усилился в цвете и глубине. — Я думаю, возможно, я должна задать Вам вопрос, капитан… В тот момент она была так близка — слишком близка — и потребовалась вся его сила воли, чтобы сдержать себя в руках. Но эти недавние видения ее под ним были все еще отчетливыми, и, несмотря на его мимолетную выносливость, Леви знал, что от любого из них потребуется лишь малейший дополнительный сдвиг, прежде чем фантазия перерастет в реальность. Трахни меня, капитан… — Вторая история — ничего страшного. Стоп. Что? Чего ожидать? Гром смущения ударил его логическое обоснование, потому что это были, конечно, не те слова, которые он ожидал услышать. — Спокойной ночи, капитан, — продолжая прощаться, она прошла мимо него с быстрой грацией леопарда. В результате, проект из ее отступления отделил его от тех остатков исполнения желания, оставив окончательно сбитым с толку. Когда ему, наконец, удалось развернуться и сделать последнюю попытку преследовать ее тени, взгляд упал прямо на Микасу, остановившуюся в дверном проёме, обеими руками сжимая деревянную ручку, а после она оглянулась назад в последний раз. Видимая нерешительность запечатлелась в ее чертах, Леви мог предположить, что она даже борется с выбором остаться, но нет, это было что-то гораздо более напряженное. Ее ресницы упали, чтобы сформировать нежный капюшон поверх опускающих глаз, а изящные пальцы медленно поднялись, стратегически, сверкнув одним номером, а затем вплотную пошли другие. Шесть. Четыре. Он уставился на выпрямленные сегменты ткани, совершенно смутившись по своему загадочному смыслу, и на её губах появилась мягкая улыбка, прежде чем девушка вышла в коридор. Шесть… шесть часов на пробуждение? Четыре… что…? Шестьдесят четыре. Открытие вызвало еще более громкий внутренний взрыв, чем когда Леви впервые прочёл журнал во всей своей провокационной славе, и каждая перспектива вселенной внезапно побледнела по сравнению со значением, стоящим за этим откровением. Если бы это число предназначалось для проверки всех его подозрений, то впервые за долгое время ожидания, реальность фактически выстроились бы в хаотической пустоте его сознания. Но вместо того, чтобы преследовать ее, чтобы потребовать больших разъяснений, Леви быстро подошёл к столу, и вскоре развевающиеся углы пергамента отчаянно начали описывать содержимое книжки еще раз. Хотя его гормоны больше не хотели использовать слова в качестве катализатора для еще одного раунда удовлетворения, другая форма восторга задерживалась под кожей кончиков пальцев и дрожала от их собственного чувства рвения. Наконец, он добрался до роковой записи, открывающей диалог, которой практически повторял то, что только что произошло между ними. # 64 Даже самый сильный боец человечества иногда болеет. Как обычно, я нахожусь в его комнате в нечестивый час, но на этот раз это не значит совершать нечестивые поступки. Нет, сегодня мое сердце полно беспокойства, поскольку я наблюдаю, как он извивается под действием лихорадки, проявляющейся в частых приступах кашля и чихания, вирусные бактерии которых Конни случайно выпустил прямо в лицо капитана несколько дней назад. К счастью, он, похоже, находится на пути к выздоровлению. К сожалению, мои обычные побуждения слишком долгое время были в овердрайве. — Я не уверена, что должна оставлять Вас одного. Я ворчу, когда он просит моего ухода. — Просто иди… Несмотря на то, что его тон пренебрежительный, я знаю — или, по крайней мере, надеюсь, — что он беспокоится не только за собственное здоровье. — Почему? Взгляд, который он бросает в мою сторону горит от разочарования. — Ты отказываешься исполнять мой приказ? — Я отдаю приоритет благосостоянию начальника над его собственной глупостью. Моя рука протянулась, чтобы пробежать по его влажным от пота волосам, не заботясь о том, что касание мочит мою кожу. Ему нравится, как я прикасаюсь к его голове, это, пожалуй, то, что приносит Леви отдельный вид удовольствия, поэтому я знаю, что это также и мой лучший метод убеждения. Ну и, конечно же, он в мгновение ока распознаёт мою фальшь. — … ты просто хочешь заняться сексом. Даже одно слово заставляет приятному покалыванию пробежать от моего таза до кончиков пальцев, и мой маскарад рушится под его хрупкими лесами лжи. — Прошло уже четыре дня, капитан, — к моему собственному унижению, я едва могу скрыть отчаяние в голосе, но иногда у женщины есть свои потребности. — Тебе уже намного лучше, не так ли? Его брови вздрагивают в удивлении с огромным неодобрением, и он поднимается на оба локтя, чтобы провести мой заслуженный допрос. — Ты пытаешься убить меня? — Ты сам виноват в том, что так меня испортил, — я с гордостью скрещиваю руки на груди, прежде чем посмотреть в сторону, не желая доставлять ему удовольствие ощущать больше слабости. Однако, взгляд его стола внезапно восстанавливает предательскую идею, которую я никогда не осмеливалась озвучить — идею, которая теперь может послужить окупаемостью его наглости. — Знаешь, я все еще заразен, — он продолжает свою защиту, на этот раз подчеркивая душащий носовой тон в его рекуперативном голосе. — Я просто не хочу выслушивать какие-либо жалобы, если ты в конце концов почувствуешь себя чертовски херово на следующий день. Я могу только усмехнуться, потому что его заявление действительно поддерживает то, что я собираюсь сделать. — Пока мы делаем как можно меньше фактического физического контакта, вероятность довольно низкая. — Не отводя взгляда от стола, я начинаю снимать пиджак. — Или как там Ханджи говорила мне. Он наблюдает за каждым моим движением с подозрением. — Никакого физического контакта. — Да. — Осторожно подвешивая жакет на спинку кресла, я перехожу к своим ремням, выполняя короткую работу с каждой связкой и позволяю им падать, как побежденным солдатам. — И как именно это будет работать? Улыбка на моем лице становится шире, когда я стою перед ним в вертикальном положении. — Оставайся прямо здесь. — Где ты… Я подхожу креслу, расположенном в визуальных пределах капитана, но достаточно далеко, чтобы быть вне его физической досягаемости. С каждым шагом я гарантирую, что качание моего бедра более нагло, чем обычно, просто чтобы он мог ворчать немного больше о его чрезмерном самоконтроле. — Ох, отродье, — его тон падает до хриплого уровня, который всегда будет заставлять меня волноваться, — ты хоть понимаешь, что сейчас творишь? Когда я добираюсь до места назначения и оборачиваюсь, обе руки захватывают деревянную поверхность, а мой голос приобретает дополнительную дразнящую натуру. — Сегодня вечером, мой дорогой Капитан, дистанция станет нашим новым другом. Его радужки темнеют с интересом, когда я медленно сажусь на стул, ощущая, как мои бедра соприкасаются с твердым материалом, вдавливающимся в мои мышцы. Затем, со сдержанной скоростью, мои пальцы поднимаются, чтобы расстегнуть пуговицы, стягивающие ткань на моём теле, завернув вертикальный путь прямо до застежки, выложенной над моей промежностью [прим. переводчика: готовьтесь к пиздецу, детишки]. Вскоре, эти упрямые хватки металла также теряют свою необходимость, открывая заманчивые части плоти, манящие для исследования. После, я медленно втягиваю в себя больше воздуха, снимая свои сапоги. — Хэй? Не хочешь присоединиться? — Завлекать его всегда приводит мне неописуемое удовольствие. Даже в темноте я могу обнаружить краснеющий оттенок его щёк, но азарт вскоре скрывается этими вялыми усилиями по снятию его ночной рубашки. Мало-помалу, эротическая карта мышц и шрамов, которую я запомнила с давних пор, снова открывается для моего умственного потребления. В ответ я быстро стягиваю с себя полоски льна, которые связывают моё туловище, освобождая глобусы плоти, которые он сам, вероятно, также забил в свою память. Наши взгляды снова встречаются и, как и бесчисленные предыдущие — во время битв, поединков, споров, похотливых актов, — молчаливый обмен изобилует вызовами и стимулами. Словно по команде обе наши правые руки начинают скользить в направлении тех самых чувственных областей, пробирающихся под тканью — его тренировочные брюки, мои брюки — до того, как прикоснуться к объектам нашего побуждения. Подобно тому, как я учила себя задолго до того, как прервались наши отношения, мои пальцы немедленно начинают исследовать эти влажные слои кожи, скользить по складкам лепестков и прощупывать наслаждение через интимную щель, которая постоянно просила внимания. Наклоняя голову назад, я закрываю свои веки, воображая, что это не мои пальцы, а тот, кто стоит между моих ног, используя эти чудесно мозолистые методы для удовлетворения своей ненасытной похоти. Медленно, я чувствую, что мои бедра берут на себя тяжесть тела, поднимаясь со стула и двигаясь в идеальных кругах против гипнотического ритма, который я задала себе. — Ах… Леви… — Мои крики обостряются в объеме и голоде, когда я начинаю доставлять тонны удовольствия моей самой драгоценной жемчужине, все время сопротивляясь соблазну смотреть на его реакцию. В направлении кровати я теперь могу слышать нарастающую тяжесть его дыхания, каждый вдох и выдох, становится трудным с неохотной выносливостью. Каждые несколько секунд приходит вздох, который заканчивается стоном, хотя, из-за их сдержанности очевидно, что он все еще пытается сохранить контроль. Неприемлемо. — Если я не могу прикоснуться к тебе, позволь мне хотя бы услышать тебя. — Мне как-то удается выговорить это, не замедляя темп. — Ты сумасшедшая. — Он заикается. — А я думала, что ты… самый храбрый среди нас… афх… — Подобно уколу нервной системы, который полностью путает мою речь, я смело давлю на самую чувствительную часть его гордости. — Только не говори мне, что ты… на самом деле… боишься? — Иногда… я боюсь тебя больше, чем… ужаснейшего Титана. После его признания, я начинаю слышать звук скользящей кожи против кожи, и мои уши четко идентифицируют каждое восхождение и спуск ладони вдоль его вала. Моя улыбка становится торжествующей, и я приказываю пальцам следовать за его темпом. Вверх, вниз, вниз — нескромное слияние наших изолированных действий оказывается катализатором нашей погибели. — Леви… трахни меня… — Мои губы выпускают развратную команду, растворяя мое текущее желание в самые прозрачные слова. Ряд пальцев пропитывается влагой, когда они движутся со скоростью дрожания, а ногти другой руки царапают траншеи в его столе — неудовлетворительную замену ухищренно жестких мышц спины. — Ах… ебать… — Его матрас громко кричит под этими нескончаемыми и сильными действиями. — Это настоящая пытка… Только он не понимает, что я тоже разделяю с ним эти мучения, потому что никогда не смогу надеяться подарить себя с тем же исполнением, которым он награждал меня снова и снова. Мои дразнилки отражают самые приятные части моего воображения, где он всегда находится рядом, награждая небрежными ласками и угрюмым ворчанием, сопровождаемыми нежными поцелуями в шею. А потом он находится слишком близко. Ощущение ладоней, сжимающих мою талию, заставляет открыть глаза, но прежде, чем я осознаю его столь доминирующее присутствие, его поцелуи уже рассыпаются по всему телу, скользя по каждой клеточке, как заблудившиеся тени рейфов, пока он входит в меня в лежачем положении. Я начинаю громко стонать, когда его язык проводится по моему соску с наихудшими намерениями, и в результате стимуляция грозит изгнать все мои чувства в забвение. Не желая объявлять поражение, я запускаю пальцы в его волосы, немного оттягивая назад, чтобы взглянуть в его лицо, прежде чем затянуть в слишком властный поцелуй. — Эй-эй, — я качаю головой и смотрю на него из-под полузакрытых век, — ты ведь не хочешь меня заразить, да? -… К херам болезнь. Теперь это капитан, которого я знаю [и люблю]. [Черт, я не хотела писать это]. Он торопливо сочетает кислый ответ с возвращением в стоячее положение, и его пальцы хватаются за пояс брюк, с трудом стягивая его мимо моих коленей и раскрывая то, что все это время ждало его. Не прошло и секунды, как он полностью погружает свои пальцы в мою исконную пропасть, и, кроме гигантских приступов радости, вызванных нашей неистовой близостью, мои уши также временно оглушены нашими слившимися воедино протяжными стонами. Наши последующие движения столь же дикие, как и были в предыдущие разы, подкрепленные этими драгоценными минутами отрицания удовольствия. С каждым толчком я чувствую, что его член безжалостно скользит по направлению моей спины, но трепещание от такого трения лишь бледная тень по сравнению с тем, что мои нижние области теперь сообщают мозгу. Как и все остальные ночи, есть только он — это красивое, покрытое шрамами тело, блестевшее от пота, этот сочный рот, с шепотом и нежностью произносящий моё имя, и эта форма вала, так идеально подходящая к моей трусливой плоти. Но, несмотря на всё это безумие, я благодарна тому, что он объявил равнодушие к болезни, хоть он всё ещё и старается отводить голову подальше от меня, вдали от его обычных поцелуев, с сожалением боясь заразить меня. Это размышление? Смущение? [Это любовь?] [Прекратите писать это слово.] [Просто остановись.]       Несмотря на резкое, неполное завершение, Леви чувствовал не разочарование, а, скорее, любопытство. Когда он прочитал эту запись накануне, было мало обдуманности относительно того, какие скрытые значения содержали перечеркнутые слова. Но теперь, после его самопросветления и поразительного открытия своей причастности, он мог только вспоминать об их совместных прожитых годах, переименуя каждое краткое касание и каждое пересечение взглядов в поисках тоски, которую он, очевидно, всегда пропускал. Являются ли эти записи просто отправными точками для импульсивного выражения или подлинными манифестами всего, что, по ее мнению, может возникнуть между ними, он все еще не знал — но, возможно, она тоже не до конца осознавала. В конце концов, даже когда девушка почти разыграла одну фэнтези с ним сегодня, она все же прибегла к неохотному отступлению в конце. — Что же это такое между нами, Микаса…? — прошептал он про себя, оперевшись своим телом к краю стола для устойчивости. Её обнаженный образ под ним без предупреждения мелькнул перед глазами, повторив точное положение, о котором он только что прочитал, в столь ярких деталях. Но вместо того, чтобы взять на себя непринужденность последних абзацев, эта Микаса просто задыхалась, казалось, уже спустилась с неписаного кульминационного момента. От взъерошенного состояния ее волос, к нежному поднятию и падению груди, её цепкие пальцы, так крепко вцепившиеся в сильные плечи, его плечи, — она была не чем иным, как изысканной; идеальной, что ли. Эмоции, которые хлынули в Леви на этот раз, уже не были похотью. Теперь он почувствовал что-то похожее на необходимость защиты — далекую от традиционных отношений между начальником и подчинённой. Своими впечатляюще написанными историями она показала ему истинную сторону своей души: одна была полна надежд, преданности и даже уязвимости, которые он никогда не мог себе представить. Хотя Леви, вероятно, обладал очень похожими чертами — и хотя она могла отказать ему в таких действиях из-за своей гордости, он все еще стремился помочь и защитить её слабости, охраняя любые страхи и желания их слившихся воедино сердец. Это чувство. Это…? Вопрос спровоцировал ночные беспокойства. На следующее утро потребовалось несколько минут ожидания за углом, чтобы пересечься с Микасой, а после ещё несколько секунд, чтобы затащить ее в неприметный коридор, где он резко прижал ладони по обе стороны от девушки, уничтожая все пути к отступлению. — Запись 64, да? Как давно, Микаса? — Его требовательный тон дополняли испепеляющий взгляд с нотками обвинения и признательности. Она оставалась столь же непоколебимой, но некоторое напряжение всё же прозвучало в голосе: — Достаточно долго, чтобы Вы всё поняли, капитан. Хотя, в соответствии с ее обычным чувством формальности, последнее слово вызвало у него слабое недовольство, потому что он эгоистично желал, чтобы она назвала его по его имени, как она всегда и писала. В ответ он наклонился ближе, обжигая дыханием мочку уха, заставляя её немного задрожать. — Загадку невозможно решить, когда все подсказки так… отвлекают. К тому времени, соблазн был слишком велик, и он повернул голову, впервые пытаясь поймать ее губы в поцелуе. Но обычно быстрая реакция Микасы поспособствовала девушке увернуться от этой попытки, отворачиваясь от мужчины, вызывая у Леви искреннее недоумение. — Не уверена, что медлительные следователи заслуживают призов, — напрямую объяснила она, — особенно, если они смеют называться Сильнейшими людьми. Он почти усмехнулся. Но вместо того, чтобы отвечать на ее дерзость, мужчина перешел к другой интегральной теме, преследующей его разум. — Ты специально оставила этот проклятый журнал, просто, чтобы я нашёл его? К его удивлению, на этот раз Микаса стала той, кто сделал заманчивый подход, как бы пытаясь отвлечь его от отсутствия оправдания. В то время, как его мышцы рук расслабились, девушка подняла руку к его шее, пробегаясь пальцами по ковкой ткани галстука. За шелковым слоем белого, горло с трудом сглотнуло, потому что взгляд в ее глазах был теперь идентичен тому, что был в его фантазиях. — Приходите ко мне сегодня вечером, — хрипло сказала она, играя с церемониальным узлом, — тогда я всё объясню… Наконец, разум Леви прогремел со всеми интригующими возможностями — и ее следующие слова говорили, что обещания, наконец, исполнятся, а недостатки вот-вот исправятся. — … и, может быть, мы сможем написать следующую историю вместе.