Rhapsodies in Blue

«Капитан… Трахни меня, капитан…» — Капитан… Капитан! — А? — Леви покачал головой, наконец, возвращаясь в реальность. Напротив него сидела Микаса Аккерман, указывая ложкой на поднос с порцией. — Ваша чашка переполнена. Посмотрев вниз, капитан наконец обратил внимание на поток янтарной жидкости, выливающейся из ободка изящного чайника, который Леви до сих пор держал под довольно опасным углом. «Вот дерьмо». Даже после осознания этого, Леви почти не заметил, что сейчас он за завтраком и пытается заполнить уже наполовину полный стакан очередной порцией чая. Каким-то образом, предыдущим вечером капитан смог осилить все 36 историй, не вдаваясь в какие-либо личные побуждения, но яркие детали в каждой записи сопровождали его в глубокой ночи, преследуя для того, чтобы бросить одного и оставить до рассвета со своими мыслями. — Вот полотенце, сэр, — Конни слева протянул ему вещь, и капитан благодарно кивнул. По мере того, как он энергично собирал разбрызгивающуюся жидкость и вытирал все оставшиеся пятна, мужчина чувствовал, как несколько пар глаз смотрят на него с беспокойством и подозрением. Но он больше не обратил на это внимание, поскольку знал, что возникнут только дополнительные вопросы, если его команда заметит, насколько ярко выражались потерянный взгляд и круги под глазами. — Спасибо, Конни, — он прочистил горло, притворившись, что совершенно спокоен, прежде чем сменить тему. — Как продвигается подготовка командира отряда для некоторых из вас? Ирвин уже рассказал несколько страшных историй? — Меня ничто не испугает, — первым ответил Жан с дальнего конца. — И меня, — эхом отозвалась Саша. — Да уж, а я-то думал совершенно иначе, — произнёс Ривай с некоторой скукой. Тактика отвлечения, должно быть, работала, поскольку к тому времени, когда он закончил свое утверждение, большая часть присутствующих уже вернулась к поглощению своего завтрака вместо того, чтобы сосредоточиться на промахе капитана. Однако серые глаза, находившиеся в непосредственной близости от него, были настойчивы в своем сосредоточении. — Что? — спросил он, медленно поднимая чашку к губам, стараясь не проливать содержимое. — Капитан… — спросила девушка, понизив голос. — С Вами всё в порядке? «Трахни меня, капитан…» Леви чуть не подавился своим чаем, нервно сглотнув. — Я… я в порядке, — хоть Ривай и заикнулся, но он заверил себя, что глаза его отражали привычную беззаботность и уверенность. — Почему ты спрашиваешь? — Вы выглядите покрасневшим ещё с тех пор, как пришли сюда, — несмотря на то, что замечание звучало тревожно, Леви все еще чувствовал облегчение, ведь Микаса продолжала разговор как можно осторожнее. — Я… никогда не видела Вас таким раньше. Прежде чем Ривай придумал оправдание, она внезапно потянулась к нему, положив ладонь на его лоб, чтобы проверить температуру. «Так много несдержанности», — Леви мысленно прочитал подчинённой нотации. Однако, даже когда капитан осмотрелся вокруг, никто, казалось, и не счёл это действие необычным. «Неужели они считают, что это нормальное взаимодействие между нами?» Ривай готов был нервно рассмеяться, но когда его взгляд встретился с серыми глазами, Леви был буквально обездвижен тем, насколько внимательно и обеспокоенно девушка фокусировала своё внимание на нём. Только спустя долгое и продолжительное время она наконец взяла его за руку, во взгляде её всё также читалась озабоченность. — Ну, лихорадки вроде бы нет, — её голос выражал неподдельное замешательство по отношению к его состоянию. — Но обязательно предупредите кого-нибудь, если что-то не так. Глубоко укусив хлеб, Леви проворчал своё согласие. Однако, наблюдая, как Микаса возвращается к разговору с Сашей, он не мог не задаться вопросом. Может ли она быть…? Противоположный аргумент сразу всплыл, снова побуждая весь его мыслительный процесс к некоторому фактическому движению. Нет, нет. Микаса слишком сосредоточена на серьезных вещах, в то время как Саша — противоположность, поскольку она постоянно отвлекается. А эта маленькая Криста… ну, черт возьми, это вообще не вариант. Но кто тогда…? Может быть мужчина? Его брови заинтересованно приподнялись, но капитан сразу же опроверг это, когда вспомнил какие-то детализированные описания, особенно в середине 54-ой записи. «Его ладони мягко и нежно сжимают обе мои груди, смакуя вес каждой в своих объятиях. Шероховатые кончики пальцев дразнят каждый сосок такими способами, которые всегда вызывают у меня дикость, и…» По какой-то причине его взгляд упал ниже, пока не остановился на груди Микасы, соблазнительно выступающей против натянутой пуговицами ткани. Визуализация его ладоней над ее изгибами заставляла гормоны впадать в ярость, но прежде чем что-либо вышло за пределы его больного сознания, Леви извинился, выходя из комнаты с гораздо более широкими шагами, чем обычно. Резкое действие в сочетании с причудливостью его предыдущего поведения наверняка станет темой сплетен для остальной части дня, но ему все равно. В настоящий момент уместным было то, что мужчина прекратил приписывать автору журнала предполагаемые личности, так как, если бы он сделал это снова, то, безусловно, потерял бы свой знаменитый самоконтроль задолго до того, как это потребовалось бы. Когда он вышел из столовой, появилось еще одно своеобразное наблюдение. «Я уже и отрывки этого проклятого журнала запоминаю? Блять».

***

Остальная часть его дня сохраняла бы свою обычную скуку, если бы не бесчисленное количество времени, когда эти записи случайно мелькали в его голове. К полудню Леви уже сбился со счёту, сколько раз ему приходилось отказываться от конференции или беседы, а также от числа людей, которые обращались к нему с наилучшими пожеланиями о здоровье. — Вау, все говорили, что ты действительно болен, — промолвила Ханджи во время их первого совместного заседания дня, а также последнего общего. — Но, кажется, ты… здоров и работоспособен? — Я в порядке, — заверил мужчина в миллионный раз, скрестив руки на груди. Но когда Микаса вошла в комнату как участник собрания через десять секунд, он в один миг встал и попытался собрать все свои документы в руки. Несколько позже, нервно кашлянув, он уже собирался уходить, зная, что Ханджи не из тех, кого легко обмануть. — Неважно, — сказал капитан, когда заметил внимательный взгляд коллеги, преследующий его уходящую фигуру. — Я болен.

***

В тот вечер Леви поужинал в своих личных покоях, оповестив, что не должен распространять болезнь (которую якобы имел) на солдат. Когда брюнет сидел в кресле, скрестив ноги и потягивая свой обыденный чай после еды, он не мог не смотреть в сторону своего стола, где все еще находился журнал в своей выгодной позиции. «Не сдавайся, — умолял себя Леви. — Посмотри, до чего он тебя уже довёл». И всё же, как только капитан добрался до последней капли напитка, память вернулась к сегодняшнему утру, когда он посмотрел на какую-то женщину в немного ином восприятии. Как и другие, она принимала участие в подготовке командира отделения, поэтому даже после нескольких лет успешных миссий вместе, вскоре даже она больше не будет сражаться на его стороне. Напоминание служило болезненным свидетельством его неизбежного одиночества, жестокости его клинков, ранящих со скоростью, более смертельной, чем его собственная. И хотя Ривай всегда был готов к таковой реальности, то, что было написано в этом журнале, служило явным доказательством того, насколько сильно он был разыгран даже в контексте неопределенного будущего. Поставив чашку на стол, Леви встал и подошёл к столу. Как ни странно это могло показаться кому-либо еще, но он был настроен вновь обрести чувство принадлежности к этой несбалансированной вселенной, даже если ему придётся сделать это через самые грязные слова. Оставляя дневник в покое, он искал определённую запись, держа журнал в одной руке. Леви уже прочитал тот отрывок однажды, когда был в полусне прошлой ночью, но так как этот неожиданный фрагмент являлся первым, на что наткнулся капитан, желание обработать содержимое должным образом задерживалось на протяжении всех предыдущих периодов дня. Как только он достиг нужной страницы, то сразу же уделил всё своё внимание письменному тексту. # 52 Даже если бы он и был настолько невыносимым, иногда мне все равно представлялось, как сильно он хотел того, чтобы [связать мне запястья] завязать мне глаза этим чертовым галстуком [и трахать меня до самого рассвета]. Я думаю, это начнётся примерно так: к моменту, когда его заключительная встреча закончится, я буду ждать его в его постели, а ещё я буду одета, чтобы не расстёгивать ремни. Когда он войдет, то как обычно усмехнётся при виде меня и закроет за собой дверь, затем он [перевяжет мне запястья]не спеша расстегнёт всё по порядку, переходя на мою сторону. Сначала его куртка, а затем те ремни (которые всегда занимают слишком много времени). Затем он снимет свои сапоги, прежде чем расстегнуть пояс и штаны (что, конечно же, он все равно оставит). Последний заказ — его рубашка, но он расстегивает ее снизу вверх. Как только он добирается до последней пары пуговиц, он уже будет находится рядом с кроватью, и эти дикие голубые глаза испьют меня, как будто я самая восхитительная [бутылка вина] чашка чая, с которой он когда-либо сталкивался. Когда он наконец разобрался с одеждой, Леви почувствовал, как его собственная рука смещается к поясу, словно желая подражать тому, что только что было описано. Прежде чем его мозг среагировал, тонкая кожа уже скользнула через петлю прямоугольника при махинациях его пальцев, и вскоре аксессуар отделился, уступив дорогу его руке, чтобы продолжить работу над тем, что упиралось ниже. Дыхание Леви учащается, когда он начал представлять себе голые тела, движущиеся в одном ритме. Прошло довольно много времени с тех пор, как он в последний раз подумал о женщине именно в этом плане, но совершенство, к которому призывал его ум, было одним из мышечных мускулов, очень похожих на его собственные, и, в то же время, являлось твердыми кривыми, изогнутыми во всех нужных местах. За многие годы он переспал со многими, и точно знал, чью фигуру он всегда ценил больше всего. Но теперь, в этом контексте, он не смел произнести ее имени вслух. Он надменно дразнит меня, когда с легкостью снимает этот проклятый галстук (Лично я никогда не пойму, как работает этот узел), и вскоре ткань закрывает глаза, оставляя меня в полной темноте. Как только он достигает моей головы, чтобы завязать аксессуар, я могу ощутить его прикосновения и дыхание совсем рядом со мной. Но он знает, что это то, что я предпочитаю, и поэтому он совсем не против не видеть страсть в моих глазах во время всего, что будет дальше.<i> К настоящему моменту пуговица и молния его брюк были расстегнуты, обеспечивая столь необходимое облегчение для выпуклости, которой, наконец, было позволено подняться до полной своей мощности после целого дня ограничений. Пот материализовался обильно от каждой поры, верный признак его неспособности выдержать порывы страсти во второй раз. Другой рукой Леви расстегнул свой галстук и верхние наборы пуговиц рубашки, позволяя прохладному воздуху пробиваться сквозь его перегретую кожу. <i>Матрас скрипит, когда он полностью перелезает через меня, ноги раздвигаются в коленопреклоненном положении, чтобы заманить меня в ловушку. Я больше не могу видеть, поэтому он направляет мою ладонь вниз по мускулам его тела, прежде чем позволить мне управлять остальной частью пути. Я [тот час же двигаю пальцами ниже его бедра]пробегаюсь пальцами по его прессу, наслаждаясь плоскостями и провалами каждого раздела, что словно замысловатые произведения искусства, которыми они вправе называться за свою утончённость и идеальность. Вскоре, однако, я спускаюсь вниз, туда, где мои фактические намерения всегда лживы и непредсказуемы. Рука внизу скользит в его нижнее бельё, вступая в контакт с чувствительной, пульсирующей плотью, которая умоляет освободиться. Дальше по сценарию Леви сделает вид, что он больше не захочет выполнять следующие действия. Но, тем не менее, более тонкие, нежные пальцы — хотя и не менее сильные — перехватят его, возвращая чувства восторга, которые он давно забыл. С осторожностью я снимаю его пояс, и даже в темноте мои пальцы могут обнаружить чистое тепло, исходящее от его эрекции. Как обычно, сначала я ищу самую низкую точку, коротко захватывая тонкие сферы, прежде чем скользить двумя пальцами вверх по центру нижней стороны его вала. Длина заставляет путешествие быть длинным и мучительным, и к тому времени, когда я добираюсь до мокрого наконечника, он наклоняется ближе, и его горячее дыхание ласкает мою шею. Леви сделал паузу и зажмурился, так как повторное воспроизведение описанного действия на себе имело точный эффект, который был разработан автором. Только, к сожалению для него, не было мягкой шеи, чтобы похоронить своё учащённое дыхание. Мои пальцы мягко сжимаются, нежном собирая его в кулаке. Это первое движение вверх заставляет его стонать самые восхитительные звуки, и я могу только улыбаться, потому что [он теперь по-настоящему принадлежит мне] я знаю, что только мне он позволяет поймать себя в таком состоянии. Без способности видеть, нервы на моей ладони могут чувствовать каждую вену с еще большей ясностью, поэтому я удостоверяюсь, что мои пальцы дают дополнительные движения к самым разбухшим участкам, потому что я знаю, что скоро они дадут мне дополнительное удовольствие взамен. Двигаюсь вверх и вниз, позволяя своему дыханию совпадать с нарастающим ритмом. Чем быстрее я прикасаюсь к нему, тем громче он начинает стонать мое имя — и тем больше я знаю, что могу свести его к самой прекрасной катастрофе. В не выдуманной же комнате капитана Леви слышались слабые, скользкие звуки его удовольствия, в то время как остальная часть его тела поддавалась растущим ощущениям. Пот стекал по кончикам темных волос, со временем собираясь на плечах или падая прямо на пол. Его собственный кулак следовал за рассказом в записи, как если бы он предоставлял самые важные указания, хотя он все еще не поддавался соблазну стонать чьё-то имя. «Черт…» Его тело дрогнуло, когда его свободная рука сжалась и начала долбить по столу, в результате чего открывшийся журнал почти подпрыгнул на месте. «Блять…» Каким-то образом ему удалось перевести взгляд на страницу. Незадолго до того, как приходит конец, я останавливаюсь. «Трахни меня, капитан». Это единственное, что я шепчу в ответ на его мягкие жалобы. Он немедленно проводит ладонью от моих колен до спины, прежде чем зацепиться за плечи. Зная мою гибкость, он наклоняется вниз, пока его губы не находятся в паре сантиметров над моими, и мои коленные чашечки практически касаются моих собственных щек. «Скажи это снова, только… произнеси мое имя». Он просит, и я чувствую, как его дразнит моё дыхание. «Трахни меня, Леви…»       Как только я заканчиваю, он начинает входить в меня, и, как всегда, он уже знает точный угол, который заводит всю мою похоть и страсть на полную. Те прекрасные очертания пресса, к которому я совсем недавно склонялась, теперь возвращают благосклонность, когда создают восхитительно-яркие искры напротив моего клитора, и то, что сейчас я не могу ничего узреть только заставляет меня ценить ощущение в десять раз сильнее. Вскоре он начинает двигаться энергичнее, поднимаясь и опускаясь в эротическом ритуале, который вытягивает жалкие стоны из нас обоих — о Сина, о Сина! — он чувствует себя так чертовски хорошо, — мое тело пытается двигаться в такт, чтобы отдалить момент от этого Неизбежного взрыва, который окажется фатальным для нас обоих, но я все еще в ловушке в восхитительной темноте, где направления абсолютно бессмысленны. Я могу только командовать собой, чтобы ответить на этом изначальном языке плоти, бормоча развратные фразы с самым соблазнительным сжатием всякий раз, когда он толкает. В отместку, его губы вторгаются в каждую часть моей шеи и рта, отвлекая меня достаточно, чтобы помочь продлить прибытие моего климакса… «Капи… тан… Капитан… Леви…» Наконец, один вариант голоса просочился в мысли Леви, когда он понял, насколько напрягает его собственное имя, произносимое в этой сцене. Каждый раз, когда он зарывался в это блаженное заблуждение, эдак понимал всю суть чуть больше, пока все, что осталось слышно, не затрещало в его голове. Картина в его сознании становилась все более полной, поскольку экстаз готовил ожидаемый визит. Его воображение наконец начало вырисовывать маленькие розовые губы, бледную кожу, галстук, обвязанный над мягко-курносым носиком, и пряди шелковистых волос в том же оттенке, что и его собственный. Он больше не мог читать дальше, потому что его глаза сжались, и разум начал создавать свою версию рассказа. «Трахни…». Леви вжался бёдрами в сидение, угрожая снести здесь не только стул. «Ми…» Прошло еще несколько секунд, прежде чем Леви понял, что он говорит не «меня», а начало ее имени. Оно преследовало его с самого утра — или это было задолго до этого? — и один он пришел, чтобы поблагодарить её за последние четыре года. Он боялся, что потакание себе с подобными мыслями может испортить их отношения, однако, с появлением таких ярких образов он понял, что больше не сможет заменить ее лицо никем другим. Будет очевидно, что он самолично прыгнет титанам в пасть, если она когда-нибудь увидит его в таком состоянии, но Леви больше не мог отрицать, что даже с самого начала он надеялся, что журнал принадлежит ей, что она всё-таки думала о нем во всех этих запретных строках, даже когда он никогда не осмеливался допустить и тени подобных мыслей. «Ми… каса…» Его кулак двинулся с беспрецедентной скоростью, пытаясь воспроизвести ту напряженность, которой теперь он хотел быть у нее. «… Леви… ах, черт!» Он понятия не имел, может ли ее печально известный героизм сделать ее способной на такие суровые (пошлые) слова-проклятья, но это уже не имело значения. В своем скверном воображении она раскрыла эту самую потаённую сторону только ему и ему одному, и он был скудным животным, безжалостно жаждущим таких исключительных проявлений своего удовольствия. Даже если бы он был лишён возможности управлять своим галстуком, она, вероятно, все еще знала бы, что при малейшем смещении бедра она могла бы взять на себя командование между простынями столько, сколько хотела. Потому что там, переплетенный в складках одежды, он, несомненно, был так же слеп, если не больше, — жалкий подчиненный, который не видел ничего, кроме ее блеска и красоты. В последний раз Леви заставил открыть один глаз, и в своем размытом ограниченном видении он уловил окончательную линию. Постель трясётся от силы бури, когда он приводит меня к моей кончине. И когда мы достигаем этой точки невозврата, как одно целое, наши имена проходят сквозь губы друг друга, как самая великолепная награда. «Леви… не останавливайся… не… я… я…». «Микаса… Микаса!» Леви готов был выпустить дикий рёв, который был похож на тот, что он обычно выпускал во время самых сумасшедших битв. На этот раз его разум не думал о возможной очистке, потому что он был заполнен только мыслями о бархатных черных волосах, серых ирисах, скрытых под белой тканью, и скульптурном теле, принесенном им в руины. Его дыхание усилилось, когда он упал в кресло, одежда была полностью помята, а руки были покрыты его собственными жидкостями. На этот раз он чуть не рассмеялся над жалким состоянием, но настоящий смешок пришел, когда он заметил, что журнал все еще находится в своем первоначальном месте, совершенно не тронутый всем шумом, который только что произошёл вокруг него. «Отлично, — Леви направил мысленное сообщение к неподвижному объекту, как если бы это был его новый друг. — Давай сделаем это снова завт-» Последовательность стуков в дверь прервала его планировку графика. — Вы вызывали меня, капитан? — голос, который только что вопил его имя в экстазе, прозвучал, и Леви мог только удивляться, как громко были сказаны слова. Что ж, дерьмо.