Skydance

Габриэль, оглядываясь и спотыкаясь, бежал вперёд, даже не пытаясь запутать следы или петлять. Всё же, межмировые прыжки забирают силы, и первые несколько часов после них крайне необходимы отдых и пища, желательно животного происхождения, а не эта игра в кошки-мышки! Дыхание сбилось вконец, и беглец, хватая ртом воздух, думал и перебирал всевозможные варианты о том, какая же скотина сдала его место прибытия проклятым стражам. Нет, он бы и сам поступил так же, будь хоть какая-то мало-мальская выгода... но одно дело, когда предаёшь сам, и совершенно иное — когда предают тебя. С другой стороны, любой, кто проникает в «параллель», готов к последствиям, наподобие тех, что преследовали его сейчас. Собственно, одно он знал твёрдо: убить его не убьют, и даже крылья не отрежут. Для этого у местных пороху не хватит, как говорят некоторые его знакомцы с Земли. Поэтому максимум, что ему грозит — это депортация обратно. Ничего страшного, кроме одной-единственной неприятности: при отправлении «домой» на груди ставят клеймо, означающее, что его носитель является нарушителем границ. Потом, конечно же, всё заживёт, как на собаке, но до той поры сюда и носу нельзя будет сунуть: свои печати Светлые чуяли не хуже того, как демоны ощущают каплю свежей крови, и отследить заклеймённого будет легче лёгкого. Однако желающих проникнуть в «Рай» за спиной хозяев никогда не уменьшалось. Они ох как вкусны! Нежные тела, мягкое мясо, тихие стоны и робкие просьбы... Как говорится, кто не любит ангелов — просто не знает, как их готовить. Воспоминания о запретном добавили духа, и Габриэль с новыми силами рванул вперёд. Он вбежал в какой-то проулок, а затем завернул за угол дома, тратя последние силы, чтобы раствориться серой тенью в таких же тенях домов. Отяжелевшие крылья тянули книзу, едва не заставляя падать на спину. Наколотые об острые камни подошвы стоп горели. Плечо, скорее всего вывихнутое в результате того, что он не вписался в поворот, ныло. Глаза из красных стали чёрными — этого Габриэль не видел, но чувствовал, по тому, как стали расплываться очертания предметов. Состояние его приближалось к критическому: ему срочно нужны были еда и отдых. Демоны смертны. Как и ангелы. Но первые больше походили на экзотических зверушек, имея возможность принять в «Раю» свою истинную форму — то, чего им так не хватало в мире людей. Обретали свободу большие кожаные крылья, без перьев, но от этого не менее надёжные и прочные; в продолжение спины вырастал мощный чешуйчатый хвост с блестящими шипами на кончике, которые, впрочем, можно было спрятать; язык во рту раздваивался и становился шершавым и длинным — наподобие змеиного. И сейчас Габриэль воспользовался щедрой привилегией, почувствовав вкус долгожданной свободы. Когда шум стражей стих вдалеке, беглец отлип от стены, вновь обретая плоть, и беспомощным кулем сполз вниз, едва не свалившись на землю. Рядом, кружась, словно осенний лист, спланировала пара поломанных иссиня-чёрных чешуек, выпавших из крыла. Есть и спать — эти две мысли поочерёдно бились в мозгу, словно пойманные птички в клетке. Затылок приятно холодила шершавая стена, а ладони покалывали мелкие камни. Эти несущественные неприятности не давали окончательно разуму сползти в небытие. На периферии уплывающего сознания гулким эхом раздались чьи-то размеренные шаги. Некто приближался к Габриэлю быстрым ходом. Усталость и изнеможение мигом улетучились, и демон вскочил на ноги, концентрируясь и отводя крылья назад. Мерный топот становился ближе и ближе. Судя по звуку, оставалось пройти один пролёт дома — и они столкнутся. Беглец раздувал ноздри, впитывая доносившийся ветром запах: вкусный, тёплый, полный жизни аромат ангела. Демоны во многом отличались от Светлых. Они были прозорливее, хитрее, гораздо выносливее и чем-то напоминали земных хладнокровных, имея способность подстраиваться под перемены окружающей среды. А состояние организма можно было понять по глазам. У демонов слабый кровоток и отсутствовал пульс — вместо этого вибрировала радужка, поочерёдно темнея и светлея. Совершенно чёрные глаза, символизирующие состояние аффекта, изнеможения, либо же сильнейшего испуга, выглядели более чем жутко. В таких случаях организм запускал «перезагрузку». Сам хозяин при этом испытывал адские муки, головные боли, которые сопровождались галлюцинациями, в редких случаях — рвотные позывы; но после процедуры обновлённый Низший становился буквально неуязвим. Габриэль всё ещё контролировал себя, чувствуя неравномерную вибрацию, и старался успокоить дыхание. Слишком много раздражающих рецепторы факторов: и перемещение, и погоня, и этот прелестный незнакомец, который прямо сейчас окажется в его руках. Ангел не мог быть копом — Габриэль определил это по походке. Полицейские, находясь рядом с предполагаемым преступником, всегда шагали неровно, дёргано, походка была шаркающей, а ноги напряжены, чтобы в любое мгновение неожиданно выскочить из-за угла и приставить к виску пистолет. Оружие, к слову сказать, у них тоже было исключительно «для красоты». Габриэль невольно напрягся, когда до сближения оставались считанные секунды. Он стиснул зубы и задержал в лёгких воздух, начиная в уме обратный отсчёт: «Пять, четыре, три, два, один...». Выбрав лучший момент, демон выскочил прямо перед жертвой, преграждая дорогу. Тот и пискнуть даже не успел: Габриэль юрко завернул за спину, прижал к его рту ладонь, стискивая слабое тельце в цепкой хватке, и затащил обратно за угол. Мирослав пытался вертеть головой, отбиваясь от недоброжелателя, протестующе мычал что-то и дёргался, но это лишь ещё больше усугубляло его незавидное положение. Рядом с Тёмным любой ангел слаб. Габриэль распалялся, заполучив наконец желанную конфетку, и жался теснее. От этого зависела его жизнь. Ангельская энергия была для их недругов своеобразным, но сильнейшим наркотиком: малыш-демон мог развиваться, запросто обходясь без неё, но, стоило змеиному языку хоть раз опробовать на вкус изысканной крови, и жить без подобной пищи он больше не сможет. После нескольких неудачных потуг Миру наконец удалось повернуть голову. Широко распахнутые небесно-голубые глаза встретились с такими же, только кроваво-чёрными. Мирослав замер, тихонько всхлипнув в последний раз; нетвёрдые ноги подкосились сами собой. Он впервые видел и ощущал врага настолько близко. Горло перехватило спазмом, так что ангел не мог даже кричать, лишь бился испуганной пташкой в когтях хищного сокола. Белоснежные крылья, отливающие синевой и подрагивающие сзади, только добавляли сходства. Габриель дрожал от предвкушения. Еда, такая вкусная и нужная ему сейчас, была рядом, в его руках — бери! Зачесались клыки, чуть удлиняясь, на пальцах проступили когти. Демон перехватил одной рукой основание крыльев, сжав едва не до хруста, так что ангелу перекосило его милое личико, а второй медленно провёл когтём по скуле, царапая нежную кожу до крови. Вдоль царапины тут же набрякли капельки крови — тёплой, вкусной, от запаха которой мутилось в голове и сводило челюсти, а слюна становилась вязкой, словно мёд диких пчёл. Габриель медленно, будто напоказ провёл языком по своему окровавленному пальцу, причмокнув под конец. — Вкусный! — прохрипел он, облизывая раздвоенным языком узкие губы. — Крылья... сломаешь... гад! — задушенно выдавил Мирослав. — Любит-не-любит... — проговорил в ответ демон, выдирая из крыльев по перу и подбрасывая их вверх. Затем он резко дёрнул несопротивляющееся тело на себя, разворачивая и впечатывая ангела в стену дома. Одно крыло заломилось, и Мирослав хрипло застонал от боли. Низший же, не обращая внимания, прижал его ещё плотнее к стене и, зажав запястья до синяков, вдруг впился жадным ртом жёстким поцелуем, сминая нежные губы и кусая их до крови. Тёмные — легко приспосабливающиеся твари, и если на пресловутой Земле всё же грянет ядерная война, то в живых останутся два вида существ: тараканы и... демоны. Энергию, а вместе с тем и пищу, можно получать двумя способами. Один из них вполне традиционный и подразумевает собой поглощение живых существ или составляющих их жидкостей. Например, крови. Второй же куда как более приятен, нежели первый, и был обнаружен совсем недавно — каких-то триста лет назад. Он подразумевал под собой совокупление, вследствие которого высвобождается масса энергии. Демона колотила дрожь: он метался, не зная, что ему делать, то ли откушать ангелом, то ли его... отлюбить. А потому целовал, что жалил, когтями царапая кожу до крови, и кусал вырывающегося ангела, зализывая укусы змеиным языком. — Эй, ты никогда не играл в «Красавицу и чудовище», малыш? — насмешливое шипение пробиралось буквально под кожу, вспарывая сосуды внутри, воспаляя лёгкие леденящим ужасом и лишая кислорода. Габриэль, приняв решение, предвкушающе ухмыльнулся. Он знал о своём превосходстве и без стеснения пользовался этим. — У меня, правда, ранее никогда не было опыта с ангелами-мужчинами... но всё когда-то происходит впервые, не правда ли? Разница в том, что выбор дырок значительно сужается. Противный скользкий язык выписывал на белой шее вычурные узоры. Спускался ниже, оставляя за собой мокрые дорожки, смаковал выпирающие ключицы и нырял под лёгкую хлопчатобумажную ткань рубашки, такую же нежную, белую, с едва уловимым глазу фиалковым оттенком. Всё в образе ангела, каждый незначительный нюанс, мелкие детали подчёркивали лучшие качества, которые только могли иметься у разумного существа: искренность, хрупкую ранимость, доброту. А ещё блядскую покорность судьбе, которая, несмотря на протест Мирослава, его надрывные крики о помощи и тщетные попытки вырваться, всё равно лезла наружу, гноем сочась из раздробленной на «чёрное и белое» души. Сводила с ума. — Я не хочу испортить твою очаровательную мордашку, прелесть, — с присвистом, сквозь зубы процедил Габриэль. — Просто дай то, что мне нужно, и катись к чертям. — Никогда! Души моей ты не получишь никогда, мразь! Ангел заглох на последнем слоге и опасливо вздёрнул взгляд в небо, с щемящим зудом в горле проглотив сквернословие, будто там, помимо бледных облаков, можно было увидеть что-либо ещё — поистине пугающее. «Бог» запрещал. Ответом послужил глухой хохот, рикошетом отскочивший от высоких серых стен и упавший тяжёлыми бусинами. Демон, откинув голову, смеялся, обнажая белые страшные зубы. Глаза лучились настолько искренним весельем, что ангел напряжённо замер, поражаясь столь значительной перемене. Ненадолго, правда. Миг — и его снова сжимает, причиняя боль, дикий зверь, который хочет... что?! — На кой сдалась мне твоя светлая душонка? — прорычал он сквозь зубы. — Я не настолько наивный, чтобы надеяться «обрести бессмертие, если тебя полюбит чистая душа!» — закончил он патетически последнюю фразу. — Т-тогда чего ты хочешь? Забирай и уходи! Мирослав подёргал плечом, стараясь высвободить придавленное крыло. От лопаток и до затылка росло напряжение, что едва не сводило мышцы судорогами. Кроме того, очень сильно мешала почти что интимная близость проклятого демона, который тёрся об него, словно мартовский кот, рычал и кусал его, перемежая всё это поцелуями. А бедный неискушённый ангел терялся в ощущениях — в первый раз его паршивое состояние сопровождали чувства, настолько противоречивые друг другу, что он хотел оттолкнуть чёртового дьявола, и одновременно попросить, чтобы тот ещё раз сделал так, как до этого: чуть прикусил пухлую губу, пробираясь внутрь рта своим невозможным раздвоенным языком. Здравый смысл кричал, что Низший представляет ещё большую опасность, нежели люди, но что-то внутри не давало перейти к решительным действиям. Он даже перестал звать на помощь, хотя и раньше толк от этого был едва ли — маленький переулок абсолютно пустовал. — Маленький ангелочек согласи-ился-я... — между тем протянул довольно Габриэль, запуская руку в волосы и слегка царапая затылок когтями, от чего у ангела мигом схлынули вниз мурашки. — На что?! — прохрипел Светлый и застонал в голос, когда его неожиданно развернули вновь, теперь уже впечатывая в стену лицом. — На «покормить голодающего», — и, вжавшись в трепыхающееся тело, Габриэль схватился обеими руками за кромки поникших крыльев. — Вы же такие добренькие, такие правильные, ты ведь не откажешь умирающему в помощи... Демон, приговаривая вполголоса, с силой провёл одной рукой вдоль позвоночника, задержавшись на лопатках и почесав основание крыльев, чем вызвал длинный протяжный всхлип Мирослава: крылья всегда были чувствительны к различного рода прикосновениям. Щёку ангелу больно царапала шершавая стена, но сил сопротивляться почти не осталось. Он крепко зажмурился, так, что перед глазами замерцали разноцветные круги. А и что, если «покормит»? Лишнее «доброе дело» в копилке не помешает. Да и что с того, что это демон? Все равны в мире. И в итоге любое тело будет гнить в земле, обогащая почву и служа кормом для мелких ползучих тварей. Какая участь постигнет душу мертвеца — об этом можно только догадываться, фантазируя чудесные небылицы. Но было страшно. Что взбредёт в голову этому нечестивому? Мирослав растерянно ойкнул, когда до поясницы дотронулись вдруг чужие пальцы. Резкие, холодные, колючие, словно кусачий февральский мороз. Мягкие, но шершавые, обветренные подушечки пробрались под пояс бежевых брюк и больно стиснули мгновенно поджавшиеся ягодицы. — Можно порвать девственную дырочку и оттрахать тебя грубо, с кровью, до полуобморочного состояния... — нарочно вытягивая слова, мурлыкал на ушко демон, касаясь языком алеющей мочки. — Или же довести до самого пика, слушая жалобные стоны и мольбы о разрешении кончить... тебе какой вариант больше нравится? — Я... не согласен! — прохрипел Светлый, стараясь увернуться от лапающей его руки. — На что, ангелок? Габриэль сдёрнул вниз светлые брюки, не удосужившись расстегнуть застёжку, и грубая ткань пояса оцарапала нежную кожу на стройных бёдрах. — Н-на всё! Не согласен на всё! — выкрикнул Мирослав и руками попытался подтянуть болтающиеся где-то на ногах штаны. Левое крыло тут же обожгло болью. Вывернув его у основания, демон притянул к себе парня и прошипел: — Не трепыхайся, мотылёк! А то больно будет! И он хлопнул ладонью меж лопаток. Ангел охнул и выгнулся под ударом. — Умничка, красавица! И ножки врозь! Стоя в такой унизительной позе, с оголёнными ягодицами, Мирослав кусал губы, еле сдерживая всхлипы: вывернутое жёсткой рукой крыло ныло, и его хозяин боялся пошевелиться — того и гляди затрещат хрупкие кости. Габриэль меж тем еле сдерживался от другого чувства: он всё же принял решение немного позаботиться о своём источнике пищи. Но никак не для его благополучия, отнюдь! Просто вырабатываемая энергия настолько вкуснее, насколько она отдаётся с бо́льшим удовольствием. И усваиваться будет лучше, безо всяких «несварений желудка». Немного ослабив хватку на белоснежном крыле, он обхватил ангела второй рукой поперёк груди. Под ладонью билось сердце, будто пойманная птица в стекло окна. Неровные его удары отзывались молотом в голове Габриэля, и демон вжался сзади в податливое тело. Рука перебирала, расправляя мятые и сломанные перья, а вторая заползла под рубаху и поглаживала грудь, заходя на бока и спускаясь вниз. Затем она переместилась назад, пробежала «человечком» вдоль спины, к копчику, а её заменил чешуйчатый хвост, грубый и шершавый, почти целомудренно зажимая сосок и создавая резкий контраст с мягкой, по сравнению с ним, ладонью. — Говорят, сосочки — самые чувствительные местечки... после крыльев... у основания и между лопаток... — любовно перешёптывал демон, поглаживая поочерёдно те участки тела, которые называл. И он действительно заставлял Мирослава извиваться от прошибаемого позвоночник удовольствия. — А нет! Я забыл ещё про это! Лицо Габриэля исказилось садистской ухмылкой. Ангел коротко вскрикнул и в отчаянии мотнул головой, больно ударившись лбом о стену, когда сухой палец, щекотливо мазнув по кромке тугого ануса, беспрепятственно вошёл внутрь. На глазах проступили капельки слёз. Пришлось закусить руку, чтобы не застонать снова от резкой боли. Демон же теперь плотно обвил дрожащее тельце сильным хвостом и держал жертву на весу. — Ну-ну, не плачь, — беспристрастно хмыкнул мучитель и успокаивающе похлопал жертву освободившейся рукой по аппетитной ягодице, словно норовистую кобылку. — Оближи пальчик? Легче будет. Немного, но всё же. Жалобный вой на волнах ультразвука гулко отдавался в разрозненном сознании Габриэля и тёрся о тонкие связи нейронов, которые, лопаясь, взрывались в черепной камере новой порцией дикой ненависти. Ангел, лелея невинность, будто нарочно всхлипывал с новым порывом, громко и тонко, с завышенными истеричными нотами. Слишком ненатурально, словно напоказ для видеокамер, снимающих ширпотребное порно. — Бесишь, тварь! — насильник в бешенстве встряхнул Мирослава и отбросил на серый асфальт, тут же окропившийся багряной жидкостью. — Оу. Носик не болит? Чёрный чешуйчатый хвост за спиной медленно завилял из стороны в сторону — его хозяину определённо становилось весело. Охота, как прежде, приобрела азартные краски; угловатые губы пересыхали от частого дыхания. Хвост заигрывающе подобрался к трогательно пульсирующей дырочке и поддёрнул шипованным кончиком кожицу напряжённого кольца мышц, проникая вглубь горячего нутра. — Был слишком узкий — не мой размер, — хрипло произнёс демон, вновь поменявшись в лице и самозабвенно наблюдая за сочащимися кровавыми струйками. — Сочувствие, сострадание, самопожертвование! Вы сами написали, что так правильно. Я просвещался. А ты, прелесть? Пожертвуешь для меня? Так и не дождавшись ответа, Габриэль толкнулся глубже в судорожно сжавшуюся дырочку. Ангел заскулил, как побитый щенок, а демон, вынув хвост, хлестнул им по оголённой ягодице, рассекая гранёным кончиком бледную кожу. — Э, нет, эдак мы с тобой каши не сварим! Расслабься давай, ну! — скомандовал он резко и в который раз перевернул жертву к себе лицом, больно приложив его затылком о жёсткую поверхность. — Прелесть, давай договоримся, а? Ты поможешь мне, а я — тебе. — Отпустишь? — выдавил ангел, обессилено прислоняясь затылком к холодной стене. — Обязательно. Но потом. Зато могу сделать так, что кричать ты будешь от удовольствия, а не боли... — хриплый голос упал на полтона, пробираясь под кожу. Габриэль, пользуясь тем, что ангел закрыл глаза, начал собирать губами капли слёз на щеках, слизывая при этом кровь из разбитого носа. — Какой же ты вкусный, ты себе не представляешь! — мурчал он, возбуждаясь больше и больше. Молчание своей жертвы он принялся за согласие, совершенно не заботясь о том, чем оно вызвано: вполне возможно, что тот был просто не в состоянии ответить. А Мирослав просто сдался. Сломался. Как за́мок на песке, смытый безжалостной волной. Ему стало безразлично как настоящее, так и будущее, он попытался уплыть в свой мирок грёз, где было тепло и уютно. Там не было боли, разрывающей анус, жалящих тело поцелуев-укусов, сочащегося патокой вперемешку с ядом голоса, который заставлял то сжиматься в холодный ком, то кидал в жар. Вот как сейчас: где-то в глубине зарождалась дрожь, вызванная робкими, словно неумелыми ласками. Лёгкие поглаживания расслабляли и уводили прочь от пульсирующего болью входа. В голове шумело, будто он выпил забродившего нектара, а чувствительных подушечек пальцев вдруг коснулось что-то влажное и горячее. Мирослав распахнул глаза. Мутный взор сфокусировался на стоящем на коленях демоне, который посасывал его пальцы, выглаживая их своим невозможным змеиным языком. Тонкие импульсы рассеивались по всему существу, отдавая негой. Хвост и руки шарились по идеальному телу, едва-едва касаясь кожи. Демон обводил кончиками пальцев ямку пупка, прослеживая путь светлых волос, спускающихся к паху. Перебирал мягкую мошонку, не задевая спокойной, поджавшейся плоти. Собирал дорожку крови, стекающую по бедру, и, причмокивая, облизывал. Поглаживал округлые ягодицы, разводя их в стороны и едва касаясь твердым кончиком хвоста раскрывающейся при этом дырочки. Выпустив изо рта чужие пальцы, демон коснулся жадным ртом плоского живота, стараясь не оставлять засосов. Ангелу же было хорошо в этом своём мире. Почти исчезла боль, немножко давая знать о себе только меж ягодиц. Он забыл, что стоит сейчас в грязной переулке полуобнажённым. Его нежили и ласкали, и на разбитые и искусанные губы наползла робкая улыбка. Ей вторила ухмылка Габриэля, зорко следившего за любой реакцией своей жертвы. Он стал выкладывать дорожку поцелуев от пупка и ниже. Осторожно подул на мягкие волоски, спускаясь взглядом по стройному стволу полового члена. — И зачем он вам, таким набожным и трусливым? — оценивающе прищурившись, демон спросил об этом удивительно спокойно, без отталкивающего надменного гонора. Уничтожив последнее расстояние, Габриэль внезапно прижался губами к чувствительной головке. Мирослав вспыхнул мелкой россыпью колючих мурашек, чувствуя, как гибкие пальцы очерчивали выпирающие венки, поглаживая орган до самого основания. Не сдержался — закрыл лицо освободившимися руками, проглотив очередной смущённый всхлип, когда демон решительно перешёл к поступательным движениям, лаская кожную складку уздечки. Как мало нужно чистому ангелу для того, чтобы сойти с ума — всего лишь пронизывающий взгляд бездонных чёрных глаз, яркие губы, нежно ласкающие крайнюю плоть, и юркий раздвоенный язык, дразняще проникающий в уретру. Беспорочному ангелу, который до этого мгновения и думать о подобных развлечениях боялся. А теперь стоит перед тем, кого нарекли его заклятым врагом, раздетый до колен и совершенно беззащитный. Сладко причмокнув напоследок, Габриэль поднялся с земли. Ласково опустил ладонь на затылок ангела и притянул поближе, попросту ткнувшись в его губы своими. Лёгкое касание, невесомое, обескураживающее, оно решило собой буквально всё. Мирослав, не сопротивляясь, позволил развернуть себя. Сам прогнул спинку и повернул голову, подложив под щёку тыльную сторону ладони. Сквозь бледную пелену затуманенного сознания он видел, как Габриэль расстегнул тяжёлый кожаный ремень и спустил плотные джинсы вместе с бельём, освобождая возбуждённый член. Даже он был какой-то другой, не такой. Темнее, с красным «ошейником» по кромке головки, а самый кончик, сочащийся обильно прозрачной смазкой, — острее. Демон с присвистом пропустил сквозь зубы воздух и примерился. — Пусти, ладно? Он ткнулся меж ягодиц, вздрагивая от касания к чувствительному органу. Положил одну руку меж лопаток, пальцами лаская основание крыльев. Мирослав охнул и подался назад, ластясь котёнком. Всё тело дрожало от неизвестности, нервы звенели натянутыми струнами, в глотке стоял ком, и ангел втягивал ставший вдруг горячим воздух через нос. Безнадёжно опущенные книзу крылья мели грязную землю, пачкая белоснежные маховые перья. Млея от ощущений, ангел не заметил, как в него проник хвост, на самый кончик. Он погладил шелковистые стеночки, задев на выходе выступающий бугорок. Мирослав тонко всхлипнул, чуть приподнимая бёдра, в надежде снова ощутить то парящее чувство. — Ещё! — простонал он до того, как понял, что он просит. А осознав, прикусил до крови губу и зажмурил глаза, словно это действие могло отгородить его от происходящего. Габриэль же стал протискиваться, помогая себе всеми тремя конечностями: руками и хвостом. Ангел впился зубами себе в руку и заскулил, попытавшись отстраниться от распирающей боли. Но от демона не убежишь, особенно от голодного: по бокам его фиксировали словно вросшие в землю ноги, а в бока вцепились жёсткие пальцы, сминая до кровоподтёков. Слегка раскачиваясь, небольшими рывками он толкался вперёд, удерживая на месте свою жертву и не обращая на тихий, на одной ноте, жалобный скулёж. При последнем рывке, наконец, Габриэль свободно проскользнул до конца, так что оба поняли: порвал. Окончательно. Мирослав только крупно дрожал, глотая слёзы, мечтая лишь о том, чтобы всё закончилось побыстрее. Демон же замер, проявляя несвойственный ему гуманизм и снова начиная отвлекать ангела. В ход опять пошли руки и хвост, чувственно ласкающие безвольное тело: если бы не демонская поддержка, ангел просто свалился бы на землю сломанной пернатой куклой. Горячее нутро разрывали двойственные ощущения, будто даже на чужом таранящем члене внезапно выросли режущие шипы, подобно лезвиям на хвосте. — Я не хочу... не хочу, не хочу! — речитативом закричал Мир, конвульсивно бившись ладонями в грубую стену напротив. Габриэль, оскалившись, гортанно зарычал. Страшно. Будто какой дикий зверь, играющий с загнанной добычей, которой оставалось обречённо метаться под когтистыми лапами, доживая свои последние минуты. «Не хочу» — клеймом покоробило и застыло на дрожащих кровоточащих губах. Мирослав помнил, как один древний мудрец сказал, что, чтобы обрести внутренний покой и счастье, нужно отказаться от всех желаний. Не будет их — не будет разочарований о неисполненном. Только сейчас ангел осознал в полной мере, насколько прав и не прав одновременно он был. Мир расслабился. Попытался расслабиться — и снова замкнулся в собственном мирке. Он спокойно выдержал последние минуты. Что оставалось теперь, когда точка невозврата осталась далеко позади? Смириться. Пережить. Сохранить достоинство, не обращая внимания на разрывающие изнутри движения, пошлые хлюпающие звуки и предательские отклики собственного тела сквозь призму тупой, постепенно затихающей боли на смазанные попадания по бугорку простаты. Демон кончил обильно, не успев отстраниться — или не захотев. Запах останется. Это, должно быть, безгранично тешило его самолюбие. Обессиленного ангела бережно подхватили подмышки и, поправив одежду, посадили спиной к злополучной стене. Он невнятно, будто в тумане увидел возникшие перед лицом красные глаза, значительно посветлевшие и... обеспокоенные? На мгновение в поблёскивающих омутах могла промелькнуть толика сожаления. Если бы такое могло быть возможно. — Я найду тебя, — прошептали тонкие губы, которые тут же облизал змеиный язык.