Заброшенный дом

      Имя мое — Эмма Стинг. Пишу я это для того, чтобы поведать вам свою историю, полную ужаса и кошмаров, приключившуюся со мной чуть больше месяца назад. Каждую ночь, когда я закрываю глаза, меня преследуют те самые образы, и я чувствую тот самый леденящий душу страх. Возможно, излив все это на бумагу, я смогу хоть как-то освободиться от груза, что давит на мою душу.       5 октября, 2000 год:       Поздно вечером, когда тьма окутывала город, я уютно устроилась в углу старенького диванчика, вдавившись в его протертый плюш. На улице лил дождь и капли мягко стучали по окну, в каком-то своём успокаивающем ритме, который знали только они. Книга лежала рядом, но мои мысли витали далеко от её страниц. Я уже и забыла о чём она была – слова сливались в расплывчатые линии. На заднем фоне шумел телевизор, вещая очередную серию какого-то дешевого ток-шоу, но даже это назойливое звуковое пятно не могло привлечь моего внимания. Отпив глоток почти остывшего, горьковатого чая и поправив кремовый плед, я всё-таки решаю продолжить попытки вникнуть в сюжет книги. Мари, моей соседки и по совместительству подруги, не было дома – она отправилась на встречу с друзьями, – и делать мне было больше нечего. Одиночество, обычно тихое и привычное, в этот вечер казалось особенно гнетущим.       Но я ещё не знала, что вскоре мир привычных мне вещей, мой хрупкий мирок, сотканный из рутины и иллюзий безопасности, начнет рушиться, словно песочный замок под напором неумолимого и холодного прибоя.       – Кто-нибудь дома?       Этот тихий, шелестящий шепот, больше похожий на скрип старого дерева, чем на человеческий голос, резко вырвал меня из задумчивости. Показалось, кто-то позвал меня по имени, но звук был таким неопределенным, что его можно было принять за шум ветра или скрип водопровода. Но квартира пустовала – Мари оставила меня одну среди старых, холодных стен. Внезапно раздался глухой, упругий стук, будто кто-то ударил кулаком по внешней стене, сопровождаемый ледяным порывом ветра, ворвавшимся из щели в раме. Холодная игла страха медленно прошлась по моей спине, вызвав странное, тошнотворное чувство тревоги. Оконное стекло слегка задрожало, вторично учащенному ритму моего сердца. С трудом поднявшись с дивана, я подошла к окну и, поправив тяжелые бархатные шторы, убедилась, что ветер просто играл со старой, неплотно пригнанной створкой.       – Успокойся, Эмма. – прошептала я сама себе, и голос мой прозвучал неуверенно. – Ты просто накручиваешь себя. Надо меньше смотреть эти дурацкие фильмы про серийных маньяков и призраков.       Я сделала глубокий вдох, пытаясь загнать обратно подступающую панику, но почему-то липкое, неприятное чувство беспокойства не покидало меня, обволакивая, как паутина.       – Эмма…       Голос вновь раздался откуда-то сзади, но не из коридора и не из кухни. И точно не снаружи. Он звучал иначе – словно эхо, рожденное в самой глубине моей головы, тихое, но отчетливое. Мое дыхание замерло, а сердце, казалось, на мгновение и вовсе перестало биться, застыв в ледяном ужасе. Хотелось верить, что это просто игра воображения, порождённая усталостью и накопившимся стрессом. Ведь никому не хочется думать, что нечто чуждое, незваное обитает там, где должно царить спокойствие и уют. Но этот зловещий зов повторился ещё раз, на этот раз более настойчиво, властно, и каждая клеточка моего тела содрогнулась от животного, первобытного страха.       – Что это было? – выдохнула я, и мои пальцы сами собой сжали край пледа.       Решив проверить, я подошла к окну и, преодолевая легкую дрожь в руках, распахнула его. Холодный ночной воздух ударил в лицо, пахнущий мокрым асфальтом. Я высунулась наружу, пытаясь разглядеть в непроглядной тьме причину шума. Темнота повсюду была густой и почти осязаемой. Лишь редкие, расплывчатые огоньки уличных фонарей едва были различимы сквозь плотную, влажную завесу ночи. Даже дождь, еще минуту назад яростно барабанивший по крышам, резко прекратился, словно по команде. Воцарилась звенящая, гнетущая тишина, давящая на уши. Мои пальцы робко дотронулись до прохладного, мокрого стекла, и я ощутила нечто липкое и неестественно ледяное, словно невидимый призрак только что коснулся моей кожи холодными пальцами. А потом вновь этот настойчивый, проникающий в самую душу голос.       – Эмма... – шептал он, и его звучание усиливалось с каждым мгновением, наполняясь нечеловеческой силой. – Эмма Стинг.       Страх сжался внутри меня ледяной, неумолимой хваткой. Холодок, острый и резкий, вновь пробежал по спине, заставляя волосы на затылке и руках встать дыбом. Голос, то шепчущий, то настойчивый, повторял мое имя вновь и вновь, пока, наконец, я не сорвалась с места и в слепой, иррациональной панике не бросилась прочь из комнаты, преследуемая собственными мыслями и этим неумолкающим эхом.       Пришла в себя только тогда, когда почувствовала на своей коже ласку ночного ветра. Я стояла посреди незнакомой улицы, тяжело дыша, с бешено стучащим сердцем. Медленно, с трудом поворачивая голову, я оглядывалась. Ночная улица казалась странно чужой, искаженной, несмотря на годы, прожитые в этом районе. Знакомые очертания домов растворились в темноте, уступив место неясным, угрожающим силуэтам. Луна, холодная и отчужденная, висела высоко в черном небе, отбрасывая бледные, мертвенные лучи на покрытые грязью и лужами тротуары. Где-то вдали, за стеной темного леса, видневшегося в конце улицы, раздавался тревожный шелест опавших листьев и приглушенный, отдаленный гул машин, но это были уже не успокаивающие, а какие-то чужие, отстраненные звуки. Но моя душа, моя израненная интуиция знала правду. То, что звало меня из ночи, скрывалось среди этих бегущих теней, оно было частью этой тьмы. Мои мысли прервал снова поднявшийся ветер, резкий и пронизывающий, и то, что последовало за ним.       – Эмма...       Следую здравому смыслу, самой лучшей идеей было бы развернуться, побежать обратно к дому, запереть дверь на все замки и постараться забыть этот кошмар как страшный сон. Но я не могла сделать ни шага назад. Ноги стали тяжелыми и ватными, а затем, словно по собственной воле, повели меня вперёд, прочь от безопасности дома. Я утратила контроль над собственным телом, будто была всего лишь марионеткой в руках невидимого кукловода. Шла, не чувствуя под собой ног, не осознавая направления.       Через некоторое время, показавшееся вечностью, мой путь привёл меня к небольшому старому особняку, одиноко стоявшему на краю пустыря, упиравшегося в стену густого, черного леса. Дом был двухэтажным, когда-то, вероятно, белым, но теперь краска облупилась, обнажив серую, прогнившую древесину. Свет луны тускло отражался от этих обшарпанных стен, ложась на них призрачными пятнами и придавая зданию ещё более устрашающий, недобрый облик. Старые деревянные ставни, сорвавшиеся с петель, монотонно хлопали от порывов ветра, издавая неприятный, скрипучий звук, который был похож на плач заточённой внутри души, на её предсмертные стоны. Застоявшаяся, спертая атмосфера этого места быстро пропитала мои лёгкие, отдавая сладковатым запахом влажной земли, плесени и гниющих досок. Легкая осенняя курточка, которую я, сама того не заметив, успела надеть перед выходом, не спасала от пронизывающего до костей холода, струившегося от самого дома. Посмотрев по сторонам, я с ужасом, граничащим с отчаянием, поняла, что вокруг – лишь бескрайнее поле, поросшее бурьяном, и густой, непроницаемый лес, из которого, казалось, нет выхода.       – Превосходно! – с горькой иронией шепчу. – Я понятия не имею, где я и как мне выбираться из этой богом забытой глуши.       В отчаянии я провела дрожащей рукой по спутанным волосам, и тут в моем сердце, словно крошечная искорка в кромешной тьме, зажегся луч надежды. Телефон! Конечно же! Молясь всем богам, о которых только могла вспомнить, я начала лихорадочно выворачивать карманы куртки и джинсов. Но кроме пары завалявшихся монеток, смятого бумажного чека из магазина и платка, в них не было ничего. Надежда, горящая во мне несколько секунд, быстро испарилась, уступив место суровой и беспощадной реальности.       – Проклятье! – вырвалось у меня сдавленным, надтреснутым криком.       В уголках глаз начало нестерпимо щипать, и вот-вот готовы были хлынуть слезы бессилия и страха, но я сжала кулаки и, стиснув зубы, попыталась взять контроль над своими эмоциями. Быстро, почти грубо, вытерев подступающую влагу рукавом, я снова уставилась на заброшенное здание передо мной, это пристанище тьмы. Стоило моему взгляду задержаться на нем чуть дольше обычного, как весь окружающий пейзаж начал меняться. Серые, тяжелые облака внезапно закружились в бешеном танце, закрывая бледный лик луны, и теперь ничто не могло осветить происходящее вокруг. Воцарилась абсолютная, глубокая тьма. И тут острый, шипящий звук, похожий на смех, нарушил ночную тишину. Он исходил изнутри здания, казалось, что само оно смеялось – тонко, издевательски и нечеловечески.       – Что же делать? – забормотала я сама себе, пытаясь заглушить нарастающую панику. — Телефона нет, а самой мне точно не выбраться. Заблужусь в этом лесу и сгину там же, всеми забытая. Даже труп мой не найдут.       Я начала бесцельно топтаться на месте, пытаясь хоть как-то согреться.       – Возможно, переждать эту ночь в заброшке будет не такой уж и плохой идеей? – размышляла я вслух, и голос мой звучал жалко и неубедительно. – Хотя вариантов у меня особо и нет. Спать под открытым небом точно не вариант. Замерзну до смерти или, того хуже, волки загрызут.       С каждой минутой эта мысль, как ни парадоксально, казалась мне все более привлекательной, и я начала неосознанно, маленькими, робкими шажками приближаться к заброшенному дому, словно загипнотизированная его зловещей силой. Прогнившие ступеньки крыльца зловеще и громко скрипели под моими ногами, словно предупреждая, что я вступаю на запретную территорию. Казалось, что ещё секунда – и они развалятся, не выдержав моего веса, и я провалюсь в подвал, в кромешную тьму. И вот, почти в трансе, я протянула руку к массивной, когда-то резной, а теперь покрытой плесенью и паутиной двери, но тут, краем глаза, я заметила движение. Белый, размытый силуэт мелькнул в одном из окон первого этажа. Он был невысоким, почти детским, и исчез так быстро, что я не успела разглядеть детали. Дыхание застряло у меня в горле колом, а резкая, ледяная дрожь пробежала по всему телу. Я медленно, зажмурившись, моргнула, и, когда снова открыла глаза, силуэта уже не было. Но этого мимолетного видения было достаточно, чтобы стряхнуть минутное наваждение и осознать весь ужас моего положения. Здание мгновенно перестало казаться таким привлекательным, как прежде, его стены теперь дышали прямой угрозой.       – Так, все. Хватит. Это была очень, очень плохая идея. – твердо сказала я сама себе, и голос мой, к моему удивлению, прозвучал почти уверенно. – Надо уходить. Немедленно!       Хотела было повернуть назад и бежать без оглядки, но все мои мышцы вдруг словно налились свинцом, стали тяжелыми и непослушными. Я не могла пошевелиться, не могла даже пошевелить пальцем. Мною овладела дикая, животная паника, древний страх добычи, почуявшей хищника. Инстинкт самосохранения кричал мне бежать, бежать, не оглядываясь, но мое тело отказывалось слушаться, парализованное невидимой силой. И в этот момент, со зловещим, протяжным скрипом, который, казалось, резал саму тишину, входная дверь медленно, плавно, сама собой отворилась настежь, обнажив зияющую черноту дверного проема. Она манила меня войти внутрь, навстречу неизвестности и тьме, что царила в ее глубине.       Я зажмурила глаза, изо всех сил надеясь, что это всего лишь дурной сон, кошмар, от которого я вот-вот проснусь в своей теплой постели, под уютным одеялом, под размеренное сопение Мари в соседней комнате. Но когда я снова открыла их, меня встретила всепоглощающая, густая чернота и тяжелый, удушливый запах плесени, пыли и чего-то еще, сладковатого и гнилостного – запах смерти и забвения. Спустя пару мгновений, которые показались вечностью, мои глаза начали медленно привыкать к темноте, и окружающие образы стали проступать из мрака, пугая воображение своими искаженными формами и зловещими оттенками.       Мой взгляд упал на просторную, мрачную гостиную. Она была заставлена остатками того, что когда-то было, вероятно, дорогой и изящной мебелью: диван с просевшими пружинами, обтянутый порванной, когда-то богатой тканью; массивный, покрытый паутиной книжный шкаф с пустыми полками; комод с выдвинутыми ящиками, из которых свисали лоскутья старой одежды. Выцветшие, обшарпанные обои свисали со стен длинными полосами, обнажая черные, влажные пятна плесени. На массивных дубовых тумбочках по обеим сторонам от камина стояли несколько старинных, покрытых патиной подсвечников, и на них горели свечи – высокие, восковые, отбрасывающие на стены длинные, пляшущие тени. Их тусклый, мерцающий свет слабо освещал помещение, создавая скорее больше теней, чем ясности.       – Я внутри, но как? И горящие свечи? – я вздрогнула от собственного голоса. Таким хриплым и нечеловеческим он показался мне. – Бред. Я не заметила никакого света с улицы, а сейчас ведь ночь. Или... или может, его до этого и не было вовсе...       Мои хаотичные размышления прервал уже знакомый, леденящий душу призрачный шепот. Теперь он звучал ближе, отчетливее и нес в себе еще более зловещую, угрожающую нотку.       – Эмма Стинг...       – Кто здесь?! – закричала и мой голос сорвался на истерический визг.       Сердце бешено заколотилось в груди, готовое выпрыгнуть наружу, и я в панике начала вертеть головой из стороны в сторону, вглядываясь в пляшущие тени, пытаясь найти хозяина этого голоса.       – Эмма… – послышалось снова, теперь прямо у меня за спиной.       Я резко обернулась, но там никого не было, лишь пустота и колышущиеся от сквозняка тени.       – К... Кто вы?! – закричала снова, и голос мой дрожал от ужаса. – Это не смешно!       Словно кролик, загнанный в угол охотником, я начала медленно, спиной, отходить к входной двери, не сводя глаз с темноты коридора. Но не успела я сделать и пары шагов, как тяжелая дверь с оглушительным грохотом сама собой захлопнулась, отрезав мне путь к отступлению. Звук был таким громким и внезапным, что я вздрогнула всем телом.       Сдавленный, полный отчаяния крик вырвался из моего горла. Я ринулась к двери и со всей силы, обеими руками, начала дергать за массивную, холодную ручку. Она не поддавалась ни на миллиметр, словно была вылита из цельного куска железа и намертво вмурована в дверное полотно. Я тянула ее раз, два, три, напрягая все мышцы, но все было бесполезно. Паника, черная и густая, начала сильнее опутывать мой разум, сжимая горло и затуманивая зрение. Мне стало трудно дышать, перед глазами поплыли темные пятна. Пытаясь успокоиться, я сделала глубокий, прерывистый вдох, потом выдох, и так несколько раз, пока бешеный стук сердца не начал понемногу стихать.       – Ладно... – прошептала я, обращаясь больше к себе, чем к дому. – Раз этот... этот дом не хочет выпускать меня, то я найду выход сама.       Первой мыслью было попытаться пролезть через окно, но ни одно из них не было разбито полностью. Рамы были старыми, но прочными. Попытка разбить стекло голыми руками казалась самоубийственной – можно было запросто распороть себе живот, порезать руки и истечь кровью в этом проклятом месте. Я огляделась в поисках чего-то тяжелого – того же подсвечника или легкого стульчика.       Но когда я попыталась снять с тумбочки массивный бронзовый подсвечник, то с удивлением обнаружила, что он не двигается с места, будто был приварен к поверхности. То же самое произошло и с другим, и с небольшим табуретом. Они будто были приклеены или призрачно закреплены невидимой силой. В отчаянии я лишь сломала ноготь и содрала кожу на пальцах до крови, ощутив жгучую боль.       Понимая, что из гостиной выхода нет, я, сжавшись от страха, направилась вглубь особняка. Коридор, в который я вышла, был таким же мрачным и ветхим, как и гостиная. Воздух здесь был еще тяжелее, пахнущий старой пылью и чем-то кислым. Стены по бокам были увешаны портретами в золоченых рамах, но все лица на них были тщательно замазаны чем-то густым и темно-красным, почти бурым. Хотелось надеяться, что это просто старая, облупившаяся краска. Но густой, сладковато-металлический запах крови, явственно витавший в воздухе, не оставлял сомнений – это была именно кровь. Я забежала в несколько комнат, одна страшнее другой: кабинет с разбросанными пожелтевшими бумагами, детская с разломанной колыбелью, спальня с огромной кроватью под бархатным, истлевшим балдахином. И в каждой из них горела как минимум одна свеча, отбрасывая жуткие тени, и не было ни одного окна, которое можно было бы открыть или разбить без смертельного риска. Единственным вариантом, как ни безумно это звучало, было вернуться в гостиную и снова попытаться выломать дверь.       Старые половицы под ногами неприятно и громко скрипели на каждом шагу, и у меня было стойкое ощущение, что еще мгновение – и пол под моими ногами рухнет, и я провалюсь в какое-то подземное чрево этого дома. Пока я шла, вокруг стояла какая-то зловещая, неестественная тишина. Не было слышно ни завывания ветра в щелях, ни стрекотания сверчков, ни скрипа старых балок – ничего. Абсолютная, гробовая тишина. И как только я это осознала, тишину прорезал новый звук – чистый, звонкий детский смех. Он доносился откуда-то сверху, был беззаботным и радостным, но в этом месте он звучал леденяще, противоестественно.       – Что за чертовщина здесь происходит?! – мне было не до смеха в то мгновение.       Почти бегом бросаюсь обратно в гостиную, и, переступив порог, замерла на месте, не в силах поверить своим глазам.       – Девочка, поиграй со мной.       Мое дыхание застряло в горле. Я перестало дышать.       Прямо передо мной, в центре комнаты, стояла маленькая девочка, лет семи. Ее волосы были темнее самой черной ночи за окном, длинные и спутанные, спадающие на лицо. Глаза – огромные, широко раскрытые – были полностью черными, без единого проблеска белка или радужки, словно две бездонные пустоты. Ее бледное, почти фарфоровое лицо было испачкано алыми, еще свежими слезами, стекавшими из этих черных глаз. На ней был простой белый сарафан, похожий на больничную одежду, весь в бурых и красных пятнах, словно ее много раз обливали кровью. Полы сарафана развивались, как будто от ветра, который проникал в щели дома, хотя воздух вокруг был неподвижным. Ее босые, грязные ноги ступали по старому полу абсолютно бесшумно.       И тут мой взгляд упал на предмет, который она держала в своих маленьких, бледных руках. Это была человеческая голова. Голова взрослого мужчины с застывшим выражением ужаса на лице. С того места, где должна была быть шея, медленно, густо стекала алая кровь, пачкая белый сарафан девочки, ее хрупкие ноги и тяжелыми, липкими каплями падая на пыльный пол.       – Поиграй со мной. – её рот, маленький и бледный, изогнулся в широкой, неестественной улыбке, обнажающей слишком острые и белые зубки. И она начала медленно, бесшумно приближаться ко мне.       – Нет! Не походи ко мне! – закричала, отшатываясь от неё.       – Поиграй со мной. – продолжала она настаивать, и в её голосе послышались нотки детской обиды. – Почему ты не хочешь играть?       Я осторожно, не отрывая от нее глаз, отступала, пока моя спина не уперлась в холодную, шершавую стену. Дальше отступать было некуда. Паника начала подниматься внутри меня, сжимая горло и затуманивая разум. Она приближается! Ее черные, бездонные глаза были прикованы ко мне, а на лице застыла эта жуткая, неестественная улыбка.       Продолжение следует...