Заброшенный дом

      «Чувства, которые я тогда испытывала, невозможно описать простыми словами. Это была гремучая смесь первобытного страха, всепоглощающего ужаса и физического отвращения, скручивающего желудок в тугой узел. Она, эта маленькая девочка, не просто смотрела на меня – она изучала меня, словно волк, выслеживающий и преследующий свою беззащитную жертву. И от этой унизительной мысли я чувствовала себя ничтожным зверьком, загнанным в самый темный угол, обреченно ожидающим своей верной и, скорее всего, мучительной смерти».       Вот она стоит прямо передо мной, не отрывая своего бездонного черного взгляда. Холодный воск от свечей бликовал в ее глазах-пустошах, создавая жутковатые блики. И затем... затем она медленно, почти церемонно, протягивает мне ту самую окровавленную голову. Бледные пальчики впиваются в спутанные волосы мертвеца, и алая струйка крови, сочащаяся из обрубка шеи, капает на пол, между нами, с тихим, липким звуком.       – Возьми. – ее голосок звучал нарочито сладко, но в нем сквозила стальная нотка. – Если ты не хочешь играть со мной, то прими мой скромный подарок!       Внутри все сжалось в ледяной ком. Разум кричал, чтобы я отшвырнула этот жуткий дар, отпрянула, но инстинкт самосохранения, заглушая все остальное, шептал иное.       – Лучше мне принять её подарок. – голос паники шептал мне в голове. – Я совсем не хочу её злить. Страшно представить, какая она в гневе. Что она тогда сделает?       Дрожащей рукой, с трудом преодолевая волну тошноты, поднимавшейся к горлу, я потянулась и взяла голову из ее ледяных, не по-детски цепких пальцев. Вес мертвой плоти оказался неожиданно тяжелым и омерзительным. Кожа была холодной и влажной, а запах – медным и сладковатым – ударил в ноздри. Я судорожно сглотнула, пытаясь сдержать рвотный позыв.       – Спа-си-бо тебе… – выдавила я, запинаясь на каждом слоге. Голос мой звучал чужим и надтреснутым. – Какой... прекрасный по... подарок!       Ее губы снова растянулись в той же широкой, неестественной улыбке, не достигающей бездны ее глаз. Она повернулась ко мне спиной, и ее белый сарафан, как призрачное облако, колыхнулся в неподвижном воздухе. Затем она медленно поплыла прочь, вглубь темного коридора, начиная напевать тоненьким, пронзительным голоском:       Ночь наступает,       Люди теряются,       Кровь проливается.       Смерть приближается,       И жизнь обрывается.       Ее песенка, такая простая и жуткая, эхом разносилась по пустым залам, постепенно затихая, пока наконец она сама не скрылась из виду, растворившись в тенях.       Как только она исчезла, я с отвращением швырнула окровавленную голову прочь. Она с глухим стуком покатилась по полу, исчезнув под тенью старого дивана. Дрожь, которую я сдерживала, наконец вырвалась наружу, и я стала трястись всем телом, как в лихорадке. Вытерев ладони о грубую ткань дивана, пытаясь стереть липкое ощущение прикосновения к мертвечине, я перевела дух.       Нужно было двигаться. Сидеть в этой гостиной, полной ужасных воспоминаний, было невыносимо. Я решила попытать счастья и зашла в одну из дверей, что вели из коридора.       Зайдя внутрь, я замерла на пороге. Комната была небольшой, с белыми, но обшарпанными стенами, с которых клочьями свисали ленты поблекших обоев. Воздух был спертым и пах лекарствами, пылью и чем-то еще – сладковатым запахом тления. У стены стояла узкая железная кровать с тонким, просевшим матрасом, покрытым пятнами неопределенного происхождения. Рядом – простая прикроватная тумбочка с выдвижным ящиком. В углу, кося на меня пустым глазом пустого сиденья, стояло инвалидное кресло с большими деревянными колесами. Но больше всего меня поразило большое, почти панорамное окно, расположенное высоко на стене прямо над изголовьем кровати. Оно выходило в черную, непроглядную тьму, и сквозь его грязное стекло не было видно ни звезд, ни луны. Комната, как и гостиная, освещалась несколькими свечами, установленными в подсвечники на тумбочке и на полу, отбрасывая на стены гигантские, искаженные тени.       – Прям как в психушке из тех старых фильмов ужасов. – промелькнула у меня мысль.       С опаской я подошла к кровати и присела на самый краешек. Матрас жутко провалился и заскрипел пружинами, издав звук, похожий на стон.       – Ужас! На ней невозможно сидеть, ни то, что спать, но выбирать не приходится.       Попытавшись устроиться хоть немного удобнее, я закрыла глаза и начала обдумывать все безумие, что случилось со мной за этот вечер. От тихого шепота в квартире до этого проклятого дома и встречи с девочкой-призраком. Мой разум отчаянно пытался найти логику, рациональное объяснение, но натыкался лишь на стену паранормального ужаса. Информация была слишком чудовищной, чтобы ее переварить.       Закончив этот бесплодный внутренний монолог, я подошла к стене под окном. До самого подоконника я не доставала, но мне было любопытно. Встав на цыпочки и ухватившись за холодные прутья железной спинки кровати, я попыталась заглянуть в ночь. Но за стеклом была лишь густая, бархатная тьма, абсолютная и безжизненная.       – Эх, интересно, сколько времени я здесь пробыла? – подумала я с тоской. – Такое чувство, что в этом месте время остановилось или вовсе потеряло всякий смысл.       Я перевела свой взгляд с черного квадрата окна на дверь, и у меня замерло сердце. Краем глаза я заметила знакомый белый силуэт. Он сидел в инвалидном кресле, в том самом, что стояло в углу и было пустым, когда я зашла. Теперь же девочка сидела в нем неподвижно, как кукла, и смотрела на меня своими бездонно черными глазами. Ее руки лежали на подлокотниках, и на ее бледном лице застыло невозмутимое, пустое выражение.       Леденящий ужас снова сковал мои конечности. Я начала медленно, очень медленно, пятясь, идти к двери, не сводя с нее глаз. А она ни на секунду не отрывала от меня своего пристального, не моргающего взгляда. Ее черные глаза, казалось, впитывали свет из комнаты.       Дойдя спиной до двери, я, не отводя от нее взгляда, стала ладонью искать дверную ручку. Дерево было шершавым и холодным. Наконец пальцы наткнулись на железную, прохладную ручку. Собрав всю свою волю в кулак, я резко дернула ее на себя, рывком вывалилась на другую сторону и всем телом рухнула на пол коридора, ударившись локтем и затылком. Одновременно острая, жгучая боль пронзила предплечье – я порезала руку о торчащий из стены ржавый гвоздь или осколок дерева.       – Чёрт, больно! – вырвался сдавленный крик.       Не теряя ни секунды, я вскочила на ноги и изо всех сил захлопнула дверь в комнату, словно боялась, что что-то может последовать за мной. Прислонившись спиной к шершавой поверхности двери, я тяжело дышала, осматриваясь. Я снова была в коридоре. Он был таким же мрачным и ветхим, как и предыдущий, но здесь была иная, более мрачная эстетика. Стены были украшены потемневшими от времени портретами в золоченых, но потускневших рамах. На них смотрели надменные лица герцогов и герцогинь в париках и пышных платьях, их глаза, написанные маслом, казалось, с презрением и любопытством провожали меня. Под одной из самых больших картин, изображавшей сурового мужчину с орлиным носом, стояла обшарпанная деревянная тумбочка, а на ней – изящная белая фарфоровая ваза, в которой одиноко алела единственная, идеально свежая роза. Но что было пугающе – лепестки ее были не алыми, а глубокого, бархатисто-черного цвета.       – И снова я в этом бесконечном коридоре. – я обреченно рассуждала вслух. – Этот дом – лабиринт, и я его пленник.       Сжав раненую руку, чтобы остановить кровь, я побрела вперед, не зная, куда иду. Коридор изгибался, делал повороты. Наконец, свернув налево, я наткнулась на неприметную дверь, отличавшуюся от других своей простотой – никаких резных украшений, просто деревянная панель. И на ней, кривой, нарисованной от руки буквой, была прикреплена табличка: «Запасной выход».       На мгновение во мне вспыхнула надежда. Сердце забилось чаще. Я толкнула дверь, и та с скрипом поддалась.       За ней открывался не выход на улицу, как я наивно надеялась, а узкая, крутая лестница, уходящая вниз, в непроглядную черноту. Оттуда пахло сыростью, землей и плесенью – знакомый запах подвала.       – Была не была, либо здесь, либо обратно к ней.       Я стала шарить рукой по стене рядом с дверью, надеясь на чудо. Мои пальцы наткнулись на старый фарфоровый выключатель. Я щелкнула им, не особо веря в успех. Но, к моему удивлению, где-то внизу, под потолком, с треском и потрескиванием загорелась одна-единственная лампочка, тусклая и мигающая, окутавшая лестницу в зыбкий, желтоватый свет. Он лишь подчеркнул ветхость конструкции: ступени были деревянными, полуистлевшими, а периметра и вовсе не было видно.       Лестница, без сомнения, вела в подвал. И другого пути у меня не было.       Продолжение следует...