Когда ненависть временно забыта

Спустя три дня после отъезда Ларссона погода начала постепенно меняться. Ясные и тёплые лучи, на которых и было основано понятие некоторых людей о лете угасали, больше времени скрывались за облаками невнушительных размеров, а вскоре само небо начало сереть, лениво падал небольшой дождь, на улице стало прохладней; далее лёгкая прохлада сменилась внушительным холодом, усилился ветер, зачастилась морось, дожди. Люди, радующиеся ушедшей жаре, наслаждались почти мелодичными постукиваниями капелек о все поверхности, прекрасным умиротворяющим шумом, чувствуя расслабление, усталость и сонливость как по будням, так и одного беззаботного воскресного дня. То был всего полдень, а Том уже чувствовал, как сознание предательски покидает голову, а глаза болят и оттого слипаются. Тогда ребята с всеобщим пониманием решили разойтись по своим комнатам, так как все как один были никакие и на активных вовсе не смахивали. Осень. Настроение было подобающим этому времени года. Всем хотелось хотя бы недолговременного уединения и полнейшей тишины, чтобы разобраться со своими мыслями или вовсе от них избавиться, давая пустоте синхронно с ветром завивать где-то там внутри сознания, отгоняя плохое вместе с хорошим, давая вдоволь насладиться недостающей ранее пустотой и необходимым расслаблением. Гоулд нашёл своё настроение в рисовании, почти лёжа на заложенном канцелярией рабочем столе и считая за должное сделать что-то душевное под данную ему самой погодой атмосферу. Ему было грустно, непривычно находиться в таком нагнетающем положении, свободном одиночестве. Но при этом достаточно уютно, чего он упрямо не хотел признавать. Харгривс к этому нейтрален. Ему важно благополучие друзей, даже если при этом довольно сложно потакать и любимому себе; рыжеволосый научился довольствоваться любым положением и действительно им довольствовался. А в этот раз даже умудрился уснуть, хотя под весь этот шум удалось это дело не сразу. Кажется, отложив телефон всего на минутку, парень успел наконец отдаться в тёплые руки недолговременного, но до чего же сладкого дрёма, позабыв пустить в свою голову и долю лишней мысли. А вот Риджуэллу подобные вечера, как он думал, по душе. Пролистав лишь пару страниц найденной ранее недочитанной книги, быстро разленился и решил сменить своё решение избавиться от раздумий на решение с ними хорошенько разобраться. На самом деле он в них по-настоящему утонул, затерявшись поодаль от реальности, как любил это делать отдельно ото всех или меж ними, молча копаться в себе и других самостоятельно, анализировать всё из своих наблюдений, делать собственные выводы об окружающих. При этом парень прекрасно умудрялся прикидываться, будто всё окружающее ему поперёк яиц. По какой-то причине те самые мысли от героев романа из книжки, лежащей под его рукой, потекли в сторону такого же страдающего, странного, но в то же время неопределённого персонажа со своими тайнами и неожиданно-значимой ролью в плане развития тех или иных событий. Этим персонажем был Ларссон. К сожалению, вычитать характеристику этого героя из понятного и красивого текста на приятно пахнущих листках не было возможности, а о его характере можно было узнать только благодаря наблюдениям, а о личной жизни — по внешнему виду или поведению, но уж точно не по словам. Торд не любил говорить о себе, не любил говорить правду. А Том, хоть и относился к этому с ангельским пониманием, но искренне ненавидел этот мешок с враньем, к примеру так же, как дети ненавидят брокколи. Хотя всё же изучать людей со стороны было куда интересней. Чего стоили сами по-пьяньи кортавые истории его одноразовых друзей из бара, где, хочешь-не хочешь, а подвыпивший мужик, севший на стул перед полупустым барным столиком именно рядом с тобой обязательно расскажет, как ему надоела его работа, как напрягают звонки из школы насчёт ширяющегося по запретным местам и курящего всякую дрянь сына, как он ненавидит бывшую жену, ушедшую к другому, как презирает строгое начальство, как его бесят люди и всё же насколько прекрасны те годы, когда он был так же молод, как Том. А сам Риджуэлл только кивал и хмыкал для вида; когда нужно было, просил подлить ещё, под конец будто невзначай подсказывая мужчине, что на звонки из школы нужно всё же как-то реагировать; невольно выдыхал, дополняя свои жалкие попытки закончить разговор кратким и убедительным заключением: «по личному опыту…». Тогда на него смотрели вопросительно-нелепо, мол, «ты уже узнал, что такое жизнь, сопляк?» У него было полно времени, чтобы запутаться в своих наблюдениях и насобирать полно вопросов насчёт героя Ларссона: Этот парень действительно идиот, или хорошо прикидывается? Действительно такой беспечный, или в его улыбке есть что-то со скрытым подтекстом? Он друг или враг? Его стоит бояться? Взять хотя бы внешность. Больше всего в глаза бросались и запоминались засохшие красные ранки на изгибах пальцев правой руки, на несчастных побитых костяшках, что могло точно сказать о наличии недоброжелателей и проблем. Когда тот вёл себя неосторожно, когда задирался к Риджуэллу они вновь раскрывались, раздражались, пускали неспешно застывающие бусинки крови и скорее всего неприятно жглись. О синяках можно было сказать то же самое, так как на лице русоволосого, хоть и не часто, но всё же можно было узреть фиолетовое пятно на скуле или под глазом, со временем меняющее свой цвет на жёлтый, а вскоре и вовсе исчезающее, освобождая место для свежих. На его руках, плечах, шее Тому тоже приходилось видеть несколько таких же, разных размеров и стадий, уродующих его тело синяков. Он знал, видел и догадывался, как активно Ларссона пинают где-то за углами зданий или ещё каком укромном месте. Как-то раз он выводил (или уже скорее вытаскивал) его прямо оттуда или встречал уже дома с раздражённым взглядом на просьбу никого не звать и подсказать, где находится аптечка; с тихой резкостью говорил заткнуться, очищая разодранные об асфальт локти, спину, и мог забивать на это дело, стоит заметить на себе по-странному заинтересованный взгляд: откидывал мед.принадлежности в сторону и поднимался с дивана, при этом выкидывая что-то о том, что дальше этот идиот справится сам. Том не любил выдавать интерес или навязываться, поэтому нормального и правдивого ответа на свои вопросы в порывах раздражения так ни разу и не получил. Да и предположениями себя не мучил, ведь мало ли кому этот раздражающий мудак не угодил, мало ли кого обидел. Поспешные выводы делать плохо, но по сути, если бы Торд был нормальным, столько недругов у него бы и в помине не было. Но кто они? Случайная уличная шпана — маловероятно. Идиот точно вляпался в какое-то дерьмо. Поведение. Какой у Ларссона характер? Мерзкий, таких ещё поискать. Но возможно Риджуэлл единственный, кто замечал своеобразную грусть в этой раздражающей улыбке, издевательский тон в якобы безобидных словах, неопределённую самоуверенность. Да, Ларссона мнут и запугивают, у него явно полным-полно проблем, но даже при этом он непоколебим в плане отчаяния, его хрен сломишь. Том признался самому себе, что на его месте давно бы уже в каком-то плане сорвался: то ли сдался, то ли запугнул этим срывом вокруг себя всех и вся, а Торд… Торд же просто пока ничего не менял. До времени, пока не решил уйти. Куда уйти? Менять всё, наверное. Было бы интересно глянуть на результат, каким бы он ни был. Возможно, скоро такая возможность приглянется. -… Том резко выдохнул и зажмурил, глаза, словив себя на неожиданной, но в то же время очевидной мысли: Торд тоже наблюдал за ним, он так же тщательно изучал и анализировал других. Сейчас чёрноглазый отчётливо ощущал на себе взгляд, похожий на его собственный и в очередной раз убедился в том, что это чертовски неприятно. В такие моменты Ларссон хитро и многозначительно улыбался, а так же по непонятным или же довольно очевидным причинам хмурился. Они оба со стороны казались простыми и непримечательными, их характеры уже сформировались, впечатления о них закрепилось, но… Это было лишь тем, что они выставили на поверхность: маленькая верхушка огромнейшего айсберга. Да, каждый человек открывается по-разному, так, как считает нужным, но эти двое были не из открытых, они слишком осторожничали со своими личностями. Именно по этой причине узнать о их мыслях, скрытых замыслах и прочем можно было лишь по внимательным наблюдениям. Временами делали они это совсем неосознанно, хотя, могли признаться, было это чертовски интересно. Взять к примеру тот самый поцелуй — незначительный жест, вроде приятный, вроде отвратный. Со стороны Торда изначально он послужил напоминанием о нём, о его вредном характере и чрезмерной непредсказуемости. Томас же расценил его так же, хотя вскоре, чёрт бы побрал этого Ларссона, этот момент стал всё чаще поглощать его мысли, и насколько бы осознанно это ни было, Риджуэлл поддался замыслу русоволосого изверга и запомнил это соприкосновение надолго. Отвратительно, совсем не смешно. Но не задело. *** От этих неопределённых мыслей Тома спасла лишь краткая вспышка света и последующий отдалённый, но протяжный звук раскатывающегося грома. Парень и не заметил, как дождь заметно усилился, но всё его внимание вскоре привлёк внезапно окутавший комнату мрак: электричество вырубилось, из-за чего со стороны соседней комнаты послышался протяжный, огорчённый стон, а небольшая насмешливая, но при этом сожалеющая улыбка появилась на до этого безэмоциональном лице. Чёрноглазый удобно повернулся на бок и решил воспользоваться своим никаким состоянием, закрыл глаза и наконец взял пример с уже давно спящего Харгривса, в то время как Гоулд в соседней комнате, уложив голову на стол, принял свою долгожданную очередь в поисках давно заботящих его вопросов. В доме было тихо, снаружи вовсю бушевала стихия, внутри голов людей — не менее буйная, пока за это время не было проронено ни единого слова. *** — «Больно» — тихо произнёс сероглазый, нащупывая пальцами собственные рёбра, самые нижние, надавливая на них, будто пытаясь прикоснуться к источнику неприятного ощущения. Он говорил не о физической боли в них, под или за ними: парень, небрежно откинувшись на спинку передвижного стула, в внезапно впившейся в тело дрожи закрыл лицо обеими ладонями и одним словом озвучил всё, абсолютно всё, что ощущал во время своих действий. Во время вранья, неискренности, беспечности, неосторожности, глупости, грубости, вредности, напыщенности, неопределённости, искренней ненависти к самому себе и одновременной, неправдивой — к другим. — «Как же болит, ха-ха» — он убрал руку с лица, вернувшись к физической боли. Такой привычной и, казалось бы, малозначимой, если не учитывать тот факт, что в ежедневных адских муках утопала щедрая половина тела. В последнее время он не плакал. Со слезами на глазах он выглядел жалко, да и состояние это бы лишь усугубило. Ему хотелось сдерживать это в себе: грусть, сожаления, море-море сожалений. Полным-полно. Сейчас в этом море находился лишь сам капитан, без своей команды, без корабля. Он тонул в сожалениях, чувствовал присутствие безысходности, что хищно приближалась к беззащитному телу, учуяв свежую кровь за несколько… метров. Да, безысходность всегда таилась рядом и поджидала самого подходящего времени. Торд был не прочь отдаться ей, но что-то чему-то помешало. Он взобрался на чёртов деревянный осколок от чёртового корабля, запряг чёртову безвыходность чёртовыми ремнями из чёртового отчаяния, крепко стиснул зубы и двинулся по этому бесконечному океану, навстречу не важно чему. Может лучшему, может худшему. Без разницы. Он опять подавил боль. Он решился сделать непозволительное и он это сделал. В который раз рискнул. И в итоге потерял всё. povТорд Привыкать к отсутствию части тела страшно и проблематично, поэтому я поскорее придумал замену прямо на месте, где её потерял. Нет, это не способность быстро находить решение проблемы, это обычная боязнь не справиться. — Больно? — риторический, для галочки, поставленный с целью разбавить нагнетающую тишину вопрос. — Нет, — привычное, незначимое враньё сквозь сжимающие меж собой несчастную ткань зубы. О какой именно боли меня только что спросили? Жгучей, драной, колючей, пульсирующей, гниющей, моральной? Да, да, и ещё раз да, Патрик, ты же знаешь. Пол, скажи ему. Оба, вы всё знаете. Прекратите. Я был невозмутим, я хорошо держался, но долбанные эмоции меня выдали с потрохами. Вы их видели, вы увидели не ту нелепую самоуверенность и лидерские порывы. Вы видели страх, панику, растерянность, сожаление. Вы видели то, что я до этого добровольно показывал только своему уединению, и никому больше. Но как бы я не боялся худшего исхода, вы приняли меня и слабого. Просто, чисто по-человечески, без лишних слов приняли. А я что? Я себя не принял, мне слишком мерзко. Хоть меня и что есть силы прижали к земле и временно обездвижили, я всё же смог пошевелить уцелевшими конечностями, подняться и решиться на дальнейший путь. Будто этого падения и не было. Прижав раны, прикрою платочком и ринусь дальше в бессмысленный бой, как получается, с самим собой. Я уничтожу себя вами. Я завёлся.