Девочка, зажигавшая сигнальные ракеты

You are not alone, Cause someone’s out there, sending out flares. The Script К счастью ли, к горю ли, каждому сердцу — своя золотая стрела. Fleur Человеческая душа не предназначена для постоянного соприкосновения с душой другого человека, из такой насильственной близости нередко родится бесконечное одиночество, терпеть которое предписано правилами игры. Айрис Мердок

Она горит изнутри, когда Чарльз находит ее. Огонь перетекает под тонкой и бледной (как у всех рыжих) коже, трещит в голове сломанным радио, не заглушает внутренний голос — просто фон, постоянный, почти привычный. Огонь плещется под закрытыми веками, когда она пытается уснуть. И в минуты, разделяющие реальное и не, это похоже на то, будто кто-то или что-то пытается заговорить с ней. Он не обжигает, не уничтожает. Просто существует, как кровь, лимфа, как часть целого. Но она горит так ярко, так пугающе для остальных… В то утро Джин будят не привычные звуки возни матери с завтраком, а незнакомый голос. Прежде чем открыть глаза, она слышит его так отчетливо, будто говорящий склонился над постелью — только слов разобрать не успевает, проснувшись окончательно. Джин комкает одеяло, ткань приятно холодит горящие руки — тактильное подтверждение реальности. Вот только голос никуда не исчезает, лишь делается тише, теперь доносясь с кухни. Это совершенно точно не отец и не кто-то из соседей, но кому вообще что-то понадобилось у Греев ни свет ни заря? Она накидывает поверх пижамы желто-зеленый кардиган с растянутыми рукавами и, крадучись, пробирается на лестницу, напряженно вслушиваясь в доносящийся разговор. Есть свои преимущества в умении оставаться незамеченной, даже в собственном доме. По крайней мере, для Джин, видевшей и более неприятную альтернативу. Невнимание не делало ее счастливей, но было более безопасным. Подслушиваемая беседа больше походит на монолог, но родители совершенно точно там, просто не перебивают говорящего. Что ж, скорее всего, он не самая рядовая личность, раз смог заставить умолкнуть мать Джин хотя бы на несколько минут. Не все слова получается разобрать, и девочка больше вслушивается в сам голос. Не высокий и не низкий, он должен был звучать заурядным, незапоминающимся, но… нет. И дело даже не в легком акценте — кажется, шотландском — еще немного затруднявшем для Джин подслушивание. Что-то эдакое в манере речи, в спокойном тоне, за котором слышится тот намек на еле уловимую улыбку, что отличает некоторых людей от вечно отстраненных собратьев с каменными лицами. Этот мужчина умел говорить так, чтобы его хотелось слушать. И это никак не вписывалось в термин «заурядный». Из обрывков чужой речи становится ясно, что говорит он о чем-то, кажется, имеющем отношение к биологии или антропологии, и в этом нет никакого смысла. Кто будет стучаться в случайный дом с утра, чтобы поговорить о науке? Какая-то новая секта. Или… Глаза Джин расширяются. Или это вовсе не случайный визит. — Я позову Джин, мистер… — собственное имя заставляет ее вздрогнуть и, не дослушав фамилии визитера, кинуться обратно в спальню. Под звуки шагов девочка пытается успокоить дыхание и надеется, что ее горящие щеки и растрепанный вид спишут на последствия сна. Счет знакомых скрипов ступеней позволяет кое-как взять себя в руки. — Прекрасно, что ты уже не спишь, — миссис Грей окидывает дочь неодобрительным взглядом и велит, — приведи себя в порядок и спускайся вниз. С тобой хотят побеседовать. Кивнув, Джин бессильно откидывается на подушку, как только дверь комнаты закрывается. Ни пожеланий доброго утра, ни намека на теплоту в интонациях матери — ничего нового, в общем. Куда больше пугает то, как бескомпромиссно заявлено о «беседе». Так, что становилось ясно — со всем, что захочет ей сказать тот человек, Джин придется разбираться самой, родители и не подумают вмешаться. Сердце колотится слишком сильно, и руки дрожат, когда она застегивает пуговицы платья, когда расчесывает волосы и когда смыкает пальцы на дверной ручке, все еще затравленно прикидывая варианты для бегства. Дом, где ты становишься почти невидимкой, лучше того, где тебя боятся. И любой дом лучше, чем… некоторые другие места. Сбегать отсюда в неизвестность Джин еще не готова. В ноги словно загнали по паре металлических негнущихся спиц. Спускаться по лестнице в таком состоянии — целое испытание, но каждый шаг вниз отрезает еще ломтик от возможности к отступлению. Не то что б Джин всегда мечтала быть по-сказочному храброй (что иногда граничит со «сказочно глупой»), иногда ей просто не оставляли другого выбора. Не оставляют ей его и сейчас. Джин медленно делает шаг через кухонный порог, чувствуя, как ее жизнь распадается пополам. Отец с матерью тут же поспешно удаляются, не посмотрев даже лишний раз на дочь. Жалкое желание обернуться и окликнуть их, приходится давить в себе злой обидой. Но и ее хватает ненадолго. На незнакомца, с самым спокойным видом распивающего кофе из комплекта их лучшего сервиза, Джин глядит во все глаза, забыв о том, что пялиться невежливо. На минуту даже забыв о своем страхе. Он не похож на того, кого она ожидала увидеть… разумеется, это ничего не значит. Абсолютно ничего. Твидовый пиджак темно-шоколадного цвета, под ним рубашка без галстука с расстегнутыми верхними пуговицами — не то что б что-то особенно вызывающее, но и не вполне официальный наряд. И вообще нечто в облике мужчины не дает назвать его солидным, то ли одежда с налетом небрежности, то ли изгиб бровей, то ли приподнятые уголки губ, рождающие ощущение немного лукавой улыбки. Возраст его тоже не определяется по щелчку пальцев. Джин сказала бы, что он выглядит молодо, на что-то около тридцати — впрочем, слово «молодо» вряд ли вяжется в сознании подростка с тридцатилетним возрастом — но в спадающей на лицо пряди поблескивают седые волоски, а морщины на лбу чуть глубже, чем бывают от привычки хмуриться. Окончательно потеряться в цифрах заставляют глаза — они выглядят так, будто за радужку засунули по лампочке и включили. А еще они… Джин безжалостно заставляет себя заменить наивное слово «добрые» на «неравнодушные». По крайней мере, второе не рождает неоправданных надежд. Наверное… У врачей не должно быть такого взгляда — так ей кажется. И это точно так же не значит ничего. — Доброе утро, Джин, — мужчина, наконец, решает прервать ее разглядывание себя. Намек на улыбку становится улыбкой полноценной, такой, что вызывает желание ее повторить, хотя бы попытаться. Джин с неожиданным трудом справляется со своей мимикой. Видя, что она не реагирует на приветствие, незнакомец слегка сбавляет уровень своей сверх-сияющей доброжелательности, будто ауру ослепительного света вокруг него приглушают до мягкого свечения. — Меня зовут Чарльз Ксавьер и… я так понимаю, твои родители ничего тебе не говорили? Джин мотает головой, несколько поспешней, чем хотела бы. Есть еще одна странность, тревожащая ее, выхватить которую из потока сумбурных ощущений получается только сейчас. Ни одна случайная чужая мысль не щекочет ее голову. Ни намека, ни внутреннего междометия, принадлежавшего бы не Джин. Или этот Чарльз (называть его по фамилии почему-то не хочется) вовсе не думает — что несколько маловероятно или… Впрочем, второго разумного варианта у Джин нет. Морщинки на лбу Чарльза несколько углубляются. — Что ж, из того, что я узнал о твоих родителях — не удивительно. На редкость упрямые люди, и мне хотелось бы верить, что это упрямство было продиктовано заботой о тебе… — по повисшей паузе становится ясно: вера в пасхального кролика вызывает в нем больше доверия. Не сумев сдержаться, Джин фыркает. Не нужно быть особенно проницательным, чтобы понять, как относятся Греи к дочери. Достаточно иметь глаза. Правда в том, что большинство предпочитают вовсе не смотреть. Но сочувствие во взгляде, кажется, окутывающем ее с головы до ног необъяснимым теплом, не воспринимается чем-то наигранным или оскорбительным. Если честно, сейчас Джин чувствует себя замерзшим почти насмерть человеком, которого вдруг выпустили на летнее солнце. Никогда раньше она не задумывалась, что ее внутренний огонь может сочетаться с этой зябкой липкостью на коже. Никогда не задумывалась, потому что никогда прежде это ощущение не таяло рядом с кем-либо. А еще Чарльз, похоже, полностью осознает свое влияние. — Некоторое время назад я открыл нечто вроде школы, интерната, для… — Джин неосознанно подается вперед, не желая, чтоб он прекращал говорить, прекращал смотреть на нее, — для одаренных детей. Детей вроде тебя, — выразительно добавляет он. Желание отшатнуться и сбежать натыкается на желание взять и поверить этому человеку. Но Джин пытается сосредоточиться на том, что стоит за фасадом слов, за этими лучащимися глазами, успокаивающим тоном и образом заботливого учителя. Это не как биться в стену, скорее, как упереться в натянутый целлофан, чувствовать, как он растягивается под твоими руками, но неохотно собирается прорываться. И вдруг… Джин куда-то падает, ей не хватает воздуха, и все кружится — американские горки в формате ее собственной головы. Или уже не в ее? Образы сменяют друг друга с заоблачной скоростью, но при том абсолютно каждый можно разглядеть до мельчайшей детали. Фасад старинного здания, окруженный нереально яркой зеленью. Джин может поклясться, что чувствует под пальцами тепло от серых камней, нагретых солнцем. Дети разного возраста, в коридорах, во дворе, в комнатах, смахивающих на самодельные школьные классы. Не нужно залезать им в голову — правда, у Джин это получается само собой, до странного легко и привычно — чтоб увидеть: каждый считает это место домом. Она видит и Чарльза, говорящего с другим мужчиной — высоким, с более резкими и тяжелыми чертами лица. Чарльз похлопывает того по плечу и со смехом что-то втолковывает. Еще немного, и Джин сможет разобрать, что же они говорят… Ее выставляют обратно мягко и вежливо, но не оставляя сомнений в том, что повторять подобное без приглашения не стоит, да и вряд ли получится. — Хорошо, что я оставил Эрика в школе. Ему бы такое не понравилось. Джин пропускает мимо ушей завуалированную иронию и имя «Эрик», задавая вместо этого один-единственный вопрос, вырвавшийся раньше, чем она успевает обдумать его как следует. — А вам? — Понравилось ли мне? — Чарльз приподнимает бровь, не переставая улыбаться. У кого-то другого такое выглядело бы до крайности нелепо, но не у него. — Ну, я определенно в восторге от твоих способностей. И немного менее в восторге от того, что ты так легко прочла мои мысли. Хм, иногда полезно оказаться по другую сторону ситуации… Да, я отвлекся. Сколько тебе нужно времени, чтоб собрать вещи, Джин? Можешь не тащить все подряд, в школе я позабочусь, чтоб у тебя было все необходимое. Это личное «я» вместо предсказуемого «мы» — не в одиночку же он преподает в своем интернате, в конце концов — странно действует на Джин. Как именно, она так и не может понять до конца. Наверное, люди с другим прошлым, назвали бы это «доверием». А она чувствует, как нечто забивает горло и делает голос непривычно хриплым и жалобным. — Вы хотите забрать меня в… в свою школу? — Пригласить. За этим я и приехал. И слал письма, которые твои родители успешно игнорировали. Кстати, о них можешь не беспокоиться, — как будто она собиралась, — мы обо всем договорились. Джин нервно сглатывает и мысленно бьет себя по рукам, чтоб не мять подол платья. — Я могу отказаться? — а вот перестать смотреть Чарльзу в глаза и опустить взгляд в пол — оказывается сложнее. Годы добровольной изоляции от людей и выпестованной настороженности как-то очень слабо борются с гипнотическим обаянием этого человека. — Я не похищаю девочек, если ты об этом. Всего лишь пытаюсь создать место, где такие как мы с тобой смогут безопасно обучаться использовать свои таланты. Если тебя что-то держит здесь… Я не посмею настаивать на отъезде. Джин разглядывает безупречно чистые стыки между кухонной плиткой. Домохозяйкой миссис Грей была куда лучшей, чем матерью. Сейчас не слышно даже привычного треска огня. Безупречная тишина, идеально созданная для принятия решений. Самое чудное даже не в Чарльзе с его странным предложением, а в том, что ни толики сомнений насчет него нет. Да, Джин пытается рассуждать здраво, вот только получается так себе. Что-то посильнее доводов разума и осторожности щелкает рубильник внутри, установив его в обратном положении. Теплое покалывание расползается от макушки по всему телу, и с каждым мгновением все сложнее думать об отказе. — Как вы меня нашли? — О, можно сказать, что это ты меня нашла. Джин, ты была как… сигнальная ракета, — его мягкий тон сносит барьеры, последние следы сомнения медленно исчезают. — Ты горела так ослепительно ярко, и ты звала на помощь. Поэтому я здесь. «Если тебя что-то держит…» Это могло быть почти что злой шуткой, если бы все в Чарльзе не было средоточением противоположных намерений. Если Джин, что и держит сейчас, не давая разрыдаться и рухнуть на вычищенный до стерильного пол — только обеспокоенный взгляд первого и единственного человека, которому не плевать. Что-то мягко касается ее мыслей ли, души. Не посягая на личное пространство, а с осторожностью делясь теплом и уверенностью. Джин чувствует себя нищим, которому улыбчивый незнакомец протягивает чек на миллион долларов. И стоило бы усомниться, заподозрить аферу… Но у нее нет сил снова ломать себя и сращивать по этому надлому. Джин, наконец, отрывается от пола. Глаза щиплет, и она молится, чтоб не разрыдаться перед этим мужчиной. Ей отчего-то кажется, так она подведет его… И это вдруг оказывается не тем, чего хочется Джин. — Я буду готова через десять минут, — говорит она и совсем не хочет давить в себе радость, вспыхивающую от вида посветлевшего лица Чарльза.