Девочка, зажигавшая сигнальные ракеты

Чарльз помогает ей донести вещи до красно-коричневого хэтчбека. Между пальцами, сжимающими ручку крохотного чемодана, профессор нащупывает ленточку. Поблекшая, но красно-сине-белые полоски все еще угадываются. Джин ощущает на себе любопытный взгляд, но прикосновений к разуму за ним не следует. — Ты бывала в скаутском лагере? — Что? Ах да… Однажды. В одиннадцать. Это… это было давно, — скомкано заканчивает она. Пальцы девочки впиваются в ее же запястье с силой, способной оставить синяки. Мягким движением Чарльз накрывает ее руку, Джин вздрагивает, но не отстраняется. Замирает, всматривается в сведенные брови, в россыпь бледных, заметных только с такого расстояния веснушек и часто моргает, как будто для того, чтоб зрительный контакт не длился слишком долго. Ресницы у нее темно-рыжие, только сейчас замечает Чарльз; на их кончиках пляшут солнечные искры. Отблики другого, невидимого огня. — Что тогда случилось, Джин? Она делает шаг назад, чувствуя спиной нагретый капот. Рука Ксавьера ненадолго замирает в воздухе — просящим жестом, предложением помочь. Джин невнятно качает головой, не отказываясь, но и не принимая это предложение. Секундное волшебство, вспыхнувшее только что, тает, еле успев начаться. — Разве это важно? — тихо спрашивает она, тоном, подразумевающим только один ответ. — Прошлое важно. В конце концов, именно оно создает нас. И твое — важно в особенности. — Потому что я, как вы сказали, одаренная? — Мутант, — Чарльз широко улыбается. — И нет, не поэтому. Не отличия в ДНК придает чему-либо значимость. Поразмыслишь над этим по пути? Губы Джин робко изгибаются. Тяжесть, лежащая на плечах, делается самую малость легче. — Уже задаете мне домашнее задание? В июле? Чуть хрипловатый теплый смех щекочет ей кожу, на мгновение даже ощущается реальными прикосновениями. И почему-то совсем не хочется, чтоб они прекращались. Чарльз открывает перед ней дверь машины, и Джин влезает на переднее сидение. Мимолетные касания тают, разбегаясь последними вспышками по шее и плечам. — Поверь, тебе понравится у меня учиться. И домашняя работа тоже — по большей части. — О меньшей части, думаю, спрашивать не стоит? — Пусть это пока остается сюрпризом. В салоне пахнет кожей и чуть уловимо — одеколоном с горьковато-ореховыми нотками. Полные легкие этого запаха, нагретая обивка сидения под ладонями и присутствие кого-то, от кого не хочется сбежать. Джин замирает, боясь выдохнуть, стараясь зафиксировать это мгновение. Из приемника мелодично льется что-то про разбросанные картинки и улыбки из прошлого. Кто бы мог подумать, что профессор школы для мутантов любит Барбру Стрейзанд? Машина трогается, поднимая клубы пыли над сухим асфальтом. Типичный дом типичной американской семьи Греев остается позади, но сожалений на этот счет нет. Радости, правда, тоже. Только горячий воздух колеблется в груди, точь-в-точь, как и снаружи. Может, все это лишь сотворенный мираж, игра разума или безумие, от которого она сбегала столько лет. Может… Сейчас это неважно, мелочь, блик далекого света в чужих глазах. Джин жмурится и сосредотачивается на этом чувстве, спокойном, оставляющем голову пьяняще-пустой и легкой. Разве что сердце начинает биться быстрее, то ли от свалившейся на него свободы, то ли от чего-то иного. Чарльз молчит, только время от времени бросает взгляд на зеркало переднего вида, следя, очевидно, вовсе не за дорогой. Кажется, хочет дать время освоиться с новым. Сама Джин тоже время от времени ловит его отражение в оконном стекле. Непрошеная теплота мешается в ней с любопытством и остатками настороженности. Последние тают, пока что медленно и неохотно, но перемены уже ощутимы — как далекие движения тающих ледников где-то глубоко внутри. Это именно то, что услышал Чарльз Ксавьер? Сквозь расстояние понял, что ей нужна помощь и пришел… Джин тайком потирает горящее запястье и натягивает рукав платья до самых пальцев. Вопрос в том, заслуживает ли она его помощи? — Тебя что-то тревожит? Ну, кроме поездки в неизвестность с незнакомым мужчиной. Она выныривает в реальность, больше похожую, впрочем, на дневной сон — зыбкий и яркий одновременно, который ощущаешь каждым нервом еще немного после пробуждения. — Нет… С чего вы так решили? Прочли мои мысли? — Говоришь так, будто это что-то плохое, — усмехается Чарльз и постукивает себя по виску. — Способности — это не просто фокусы. Они часть нас, они в наших генах, как… Цвет волос, глаз. То, с чем мы рождаемся и, как и все врожденное, можем использовать по-разному. Джин хмыкает и отворачивается от окна, чувствуя себя цветком, разворачивающимся к свету. — Это ведь не ответ на вопрос. — Молодец. Нет, я не читал твои мысли, Джин. Ты сводишь брови и тихо вздыхаешь, думая, что никто не слышит. Джин каменеет. Огонь внутри недовольно шевелится, снова трещит в ушах, напоминая о том, что тело — хрупкая, хоть и жесткая оболочка. — Что еще вы знаете обо мне? — Кое-что. Но этого недостаточно, Джин, чтобы я мог помочь. Летнее небо ослепительно-голубое, будто мать Джин его натерла до блеска. И такое же равнодушное, далекое. Отражаясь и дробясь в радужках Чарльза, оно вдруг неуловимо меняется, приближаясь так, что на секунду перехватывает дыхание. Будто закинул голову и то ли смотришь, то ли падаешь куда-то вверх. Джин сейчас вся в той самой точке, в верхнем позвонке, еще не летит, еще не уверена, что хочет этого. — Чего вы хотите? — она выдыхает, и мир снова движется привычно, не бросает небо под ноги. — Для начала… — машина тормозит на парковке, и Чарльз наклоняется ближе, опуская руку ей на плечо. — Накормить тебя. Позавтракать мы оба, кажется, не успели, а ехать еще не близко. К тому же, не знаю, как ты, но я умираю от желания размяться — устаю долго сидеть на одном месте. Джин послушно кивает, наблюдая за тем, как в уголках чужих глаз разбегаются лучики, отблески улыбки и чего-то еще — чего-то, что заставляет Чарльза на мгновение ока выглядеть совершенно юным, счастливым… Словно он позволяет девочке прикоснуться к собственному прошлому, приоткрывает дверь в своем разуме. Джин знает: попробуй она сейчас дотянуться до его мыслей — препятствий не будет. Но она не пробует. И в этом решении крайне мало от какой-либо этики в общении между мутантами-телепатами, принятии совершенно незнакомых ей еще правил. В этом вообще вряд ли есть что-то от осознанного решения. Инстинктивный выбор: нападать или нет, когда тебе дают такую возможность. Разум не стоит во главе угла и не диктует, как стоит поступить, взвесив все «за» и «против». Просто зверь внутри покорно кладет голову на лапы и счастливо жмурится, вместо того, чтоб вгрызаться в податливую мягкую плоть — вместо того, чтоб обезопасить себя от возможной атаки, следующей за бездействием. То, что другие люди, возможно, назовут «доверием». А Джин… Джин не дает названий, но просто упивается этим ощущением, таким пьянящим, таким пугающим. Она осторожно ступает на красно-белую плитку кафе, но ощущает под собой ту самую бездну, в которую падаешь, еще не зная — взлетишь или разобьешься. Все происходит слишком быстро, чтоб оставалось время для страха. Многолетние привычки еще диктуют, как следует (следовало бы) поступать, но теперь они не кажутся несгибаемыми прутьями клетки. Заметив в дальнем углу свободный столик, Джин практически кидается к нему, оставляя Чарльза догонять себя. Желание обернуться, убедиться — человек за спиной не кинется, не вцепится в плечи, не окажется опасен — вспыхивает фейерверками в глазах и гаснет, не успев по-настоящему опалить. Чарльз замечает напряженно вздрагивающие лопатки под тканью в мелких цветочных узорах, замечает то, как поспешно подопечная забивается в самый угол, но не говорит ничего по этому поводу. Не его методика — бить, чуть что, по рукам своих учеников. К сожалению, в какой же методике следует работать с Джин, он пока не может решить. Вероятно, стоит набраться терпения, но Ксавьеру отчаянно — до побелевших костяшек на руках — хочется взять и осторожно извлечь все плохое, темное, страшное из ее головы, чтобы никогда больше на лице Джин не мелькало того загнанного недоверия, на которое он вдоволь успел насмотреться в первые минуты их знакомства. Один шажок вперед и еще пять назад; холодный хитиновый панцирь и живое пламя под ним, невероятно сильная и привыкшая скрываться в тени — девочка, созданная из противоречий. Вот и сейчас она через стол бросает на Чарльза вопросительно-виноватые взгляды, будто хочет попросить прощения за что-то, но не решается открыть рот без разрешения. Да, она не первая такая и не последняя, пока существуют люди и мутанты, будут несчастные одинокие дети и с той, и с другой стороны. Задача Чарльза находить их и пытаться спасти по мере возможности. Но с Джин что-то другое… непокидающее ощущение, словно это как раз она его отыскала, а не наоборот. Игнорировать это Чарльз не собирается — не привык открещиваться от своих предчувствий. Остается понять, что именно оно будет значить для них обоих. Приносят еду, и Джин утыкается в тарелку, то ли и правда так увлеченная распиливанием омлета на крошечные кусочки, то ли все еще опасающаяся выговора. Мерно жужжит вентилятор под потолком, немногочисленные посетители переговариваются, их голоса едва ли редким словом или смешком перебивают фоновую музыку. Джин прислушивается к чужим мыслям, примеривается к этому клубку, ища в нем отражения образов себя и Чарльза. Несколько опасливое любопытство заставляет ее заглядывать в чужие головы: как другие смотрят на них? Думают ли о семье — отце и дочери-подростке — выбравшейся из дома перекусить до наступления обеденной жары? Предполагают ли другие, не родственные отношения, прикидывая, сколько лет разницы разделяют пару, и насколько предосудительным это может быть? Или, возможно, кто-то замечает сходство в медном отливе волос, в светлой коже и чем-то неуловимом, проглядывающем в ярких глазах — и в Чарльзе видят старшего заботливого брата? Но Джин ошибается с каждым из предположений. Людям вокруг нет дела до них, даже официантка, подливавшая им кофе, лишь скользит равнодушным невнимательным взглядом по очередным — одним из многих за день — своим посетителям. И пусть сама Джин привыкла прятаться от чужого внимания, но сейчас они с профессором кажутся то ли подсвеченными софитами, то ли полыхающими сами собой так ярко, что глаза у смотрящих должны слезиться. Мысль о том, что никто не обращает внимания на это, не подмечает той инаковости, пронизывающей каждую молекулу их тел — с трудом укладывается в голове. — Люди любят не замечать. Правда, иногда… им нужно немного помочь. Комментарий Чарльза звучит так неожиданно и так в отклик ее мыслей, что Джин вздрагивает и неловким движением сбрасывает со стола нож. Тянется беспомощно, медленно, за ним, хватая только воздух, разумеется… Но что-то натягивается от ее пальцев до тускло поблескивающей рукоятки, невидимой леской звенит воздух — нож застывает, так и не коснувшись плитки. Джин видит в стали свое затуманенное отражение, вязнет в нем, напуганная и потерянная. «Все хорошо. Ты можешь справиться с этим», — голос Чарльза в голове заглушает страх, спокойно и размеренно строя защитную стену между ней и тем огромным, пугающим чем-то, на границе чего Джин повисает. «Помни: это сила принадлежит тебе, а не ты — силе». Джин всхлипывает и вздрагивает всем телом; нож оглушительно-громко звенит при ударе об пол, но кроме одной из сотрудниц за стойкой никто не обращает на это внимания. Они ничего не говорят, пока приносят другие приборы, и только, когда все вокруг снова погружаются в свои дела, девочка поднимает на профессора покрасневшие глаза. — Это то, чему вы учите таких как я? Оставаться незамеченными… То, что мы должны делать, да? — Что ж, Джин, кажется, самое время признаться… У меня не всегда есть ответы на все вопросы. По крайней мере, однозначно верные ответы. Улыбка Чарльза не исчезает, но чуть заметно изменяется — как порыв осеннего ветра приносит необъяснимую тоску в позднее и все еще солнечное лето. Хочется дотянуться, попытаться удержать то ли его самого, то ли то тепло, к которому так быстро привыкаешь. Время уходит неумолимо. Джин чувствует чужую застарелую боль, как шрам под кончиками пальцев, но упускает момент. Перед ней снова сдержанный и мудрый (почти что) незнакомец, вместо того человека, который готов признаться в существовании собственных травм. Чарльз склоняет голову, будто снова, привычно смиряясь с чем-то, и ее желание прикоснуться тает, не успев сформироваться окончательно. Что-то горькое, необъяснимо напоминающее досаду, копится в горле, и судорожные глотки кофе не помогают избавиться от этого ощущения. Отсутствие нужных слов только путает и без того смешанные эмоции в клубок разноцветных нитей, которыми Джин связана по рукам и ногам. Нитей, которых вокруг профессора, наверняка, гораздо больше. Да, у нее есть возможность дотянуться до любой из них, вытянуть на свет, распутать каждый узелок. Джин знает это, впервые чувствует под кожей так ясно, что даже не сомневается в своих способностях. У нее есть сила для этого. Но прав нет. Одна из многих, особенная бабочка в банке с сотней таких же особенных. И то, что ей позволяют видеть сейчас — неидеальные фрагменты картины под названием «Чарльз Ксавьер» — вряд ли банальное проявление слабости, а она не должна мнить себя спасительницей. Не она, еле-еле спасавшая себя все эти годы. Ошибка — проводить резкую черту между этим профессором и врачом. Пусть даже Чарльз лучше тех докторов, которым Джин попадалась раньше, суть не меняется. Глупо проецировать на того, кто тебя лечит, собственную боль. Глупо искать друга в том, кто держит у твоего виска скальпель. Глупо. Последние минуты их позднего завтрака проходят в молчании, неуютном, как одежда, забытая на ночь на улице и пропитавшаяся ледяной влагой. На пороге кафе Джин на долю секунды застывает и зябко поводит плечами, не чувствуя уличного тепла. То, как Чарльз хочет дотронуться до ее вздрагивающей спины и как останавливает себя, остается незамеченным никем. На эту часть пути Джин занимает заднее сидение, так поспешно, словно боясь, что кто-то запретит. Она больше не чувствует ни осторожных взглядов, ни мысленных касаний, и вскоре забывается в дремоте. Расплывчатые образы горячим песком сочатся в сны, но ни один не получается удержать после пробуждения, остается только невысказанное одиночество. Впрочем, оно столь незначительно острее того, к которому привыкла Джин, что не напоминает ни о чем больше. Успевает стемнеть, и в сине-лиловых сумерках, все недавние события выглядят скорее химерами из обрывков снов. Но кто-то ранее укрывает девочку, и теперь она касается плотной костюмной ткани, тихонько вдыхая горьковато-ореховый аромат. Еще до того, как Чарльз вполголоса объявляет, что они, наконец, приехали, все чувства Джин убеждают ее окончательно в простой, но волшебным образом согревающей мысли. Все это по-настоящему.