Девочка, зажигавшая сигнальные ракеты

Если были границы из стекла, то сейчас разве что веревочные ограждения, как те, что в музеях используют. Не представляет никакого труда их перешагнуть, но это не нужно совершенно. Джин все чаще засыпает на диване кабинета, в миллиметрах от Чарльза, но только сквозь сон иногда чувствует легчайшие прикосновения к лицу и волосам — гадай потом, было или нет. Эти последние символические границы оказываются крепче давно возведенных рубежей. Джин буквально все свое время проводит рядом с Ксавьером, он не возражает, но есть в этом нечто тревожное, сквозь приступы галлюциногенно-яркого счастья реальным положением вещей проступающее. Будто не она право тут быть выслужила, а в Чарльзе что-то надломилось, незаметно, невидимо, так, что даже телепатически не докопаться. Джин себя чувствует той трещиной, но не находит сил прекратить (что бы между ними ни происходило), оправдываясь тем, что не может стать третьей в списке предателей и беглецов. Встречая однажды Хэнка, она осмеливается лишь робко кивнуть, но он перехватывает ее, кончиками пальцев пробежав по рукаву. Слишком решительно, пожалуй, и у Джин сердце в пятки проваливается от уверенности: сейчас последуют обвинения и выговоры. Хэнк поправляет очки, и те странно как-то преломляют свет в его глазах — взгляд кажется… благодарным? — Спасибо за то, что остаешься рядом с Чарльзом. Мне кажется, благодаря тебе он переносит случившееся гораздо лучше, чем в прошлый раз. «В прошлый раз» болезненным эхом отдается у Джин в ушах, она морщится даже, но выдавливает из себя какой-то невнятно-нейтральный ответ. Не получается избавиться от чувства бессловесного обмана, от понимания, что между ней и Чарльзом нечто предосудительное происходит. И неважно, что происходит лишь на йоту больше, чем ничего. Неважно, что в нее умещается больше, чем можно увидеть глазами, чем можно речью объяснить. Джин сковано идет дальше и боится обернуться, словно невидимый прицел между лопаток полыхает свежим клеймом. Она думает, что Рейвен почувствовала то же самое на пороге (почти) родного дома. На пороге чего сейчас сама Джин, она не знает. Они с Чарльзом будто зажигали сигнальные ракеты, чтоб после обнаружить друг друга на разных берегах одного необитаемого острова. А теперь остается только любоваться фейерверком. Никто не увидит, не придет на помощь — но и это больше не пугает. Ничто больше не пугает, разве кроме чувства непривычного всесилия. Как в том кафе, на полпути от ада до дома, где на них смотрели все, но не видел никто. Пьянящая свобода с горчащим осадком. — Они ведь уже уходили от вас, верно? — Джин считает суетящихся по веткам птиц, но не может не заметить, как изменяется взгляд профессора: как что-то более сосредоточенно-острое в нем проступает. — Я не… — она прикасается к виску, — мистер Маккой упомянул это. Незаметно, впрочем, что разница для Чарльза была хоть сколько-то принципиальной. — В тот раз я мог догнать Эрика. В этот… — он разводит руками, — сама понимаешь. И заменой в преподавательском составе придется озаботиться. И тон такой, каким о простых бытовых вещах рассуждать. Джин думает, что позволить (или нет) себе чувствовать боль — это тоже выбор. Или, может, вопрос времени и усталости. Когда после какого-то там по счету повторения одного и того же, понимаешь: оно больше не имеет над тобой власти. Чарльз дает ей надежду, что рано или поздно любое прошлое отступает, убирает свои ледяные руки с плеч. А пока же… У нее (них?) есть настоящее, трепещуще-теплое, как тот десяток птиц за окном, запущенных вдруг в грудную клетку. Слишком хрупкое, чтоб протянуть долго. Впрочем, про саму Джин все думали то же самое, не так ли? — Надеетесь, они вернутся к вам однажды? — Однажды все уходят насовсем. Джин. Я не хочу гадать, настал ли этот раз или еще нет. Она может спросить, говорит ли Чарльз сейчас не об Эрике, не только об Эрике, по крайней мере. Она может сказать «я не уйду», но все варианты сводятся либо к ее возможной лжи, либо к принуждению лгать другого. К абсолютно бессмысленному (само)обману для них двоих. Джин помнит, что они не могут врать друг другу, что они как на ладони, на просвет, в разрез. И дело уже не только в телепатии. Чарльз говорит, что все должно закончиться, но не говорит, что они должны — не сейчас, не сегодня. Не в этом саду, куда они с Джин выбираются поздним вечером, когда всех обитателей школы уже загнала под крышу зябкость сумерек. Небо расцветает гелиотропом так близко, будто вот-вот осыпется фиолетовыми лепестками, оставив только звездные сердцевины. И даже те догорят когда-то — или уже догорели, оставив только свой свет, воспоминания из недостижимого прошлого, завернутые в космический бархат со всей бережностью. Может, все, что остается после, это память о свете, которого уже нет? И есть ли разница, если воспоминания ярки также, как настоящее? Не отличить, не обвинить в подделке, в бледности копии. Джин знает, что ее лучшие воспоминания будут всегда на два умножены, а значит — даже сквозь неумолимое время смогут полыхать ослепительно, не поблекнув. Так, чтобы жизни — человеческой ли, звездной — не хватило им выгореть. Чтобы, превратись мир в пепельные руины, что-то все равно светило над ним, недосягаемое для жара и копоти, неуязвимое. У Джин сейчас междуреберье полно огня, а голова наполняется золой, ночь за ночью. И что-то обязательно перевесит на чаше внутренних весов — но пусть только не сегодня. Пусть сегодня растянется в бесконечный канун осени, в миг, пока первый пожелтевший лист застыл, не коснувшись земли, не объявив неумолимую смену сезонов. Настоящее иллюзорно, течет в обоих направлениях сразу, не задерживаясь само в себе. Мысль об этом можно оставить за спиной, рядом с инвалидным креслом. Главное, не оборачиваться, не нарушать расстояния в ширину (девичьей узкой) ладони, не смотреть слишком долго друг другу в глаза, не думать о том, что звезды над головой давно превратились в пыль. Правила просты, слишком просты даже, будто взяты из детских сказок, их легко нарушить, но тогда потеряешь тропу к дому и будешь вечно блуждать среди призрачных огней. Джин запускает пальцы в траву, влажную, как шерсть гигантского зверя, вымученного за день и остывающего теперь. Джин выбирает оставаться здесь, подтянув колени к подбородку, не нарушая границы пледа, на котором они с Чарльзом расположились. Словно эти геометричные очертания заменяют ей защитный круг. — Тебя все еще тревожит твой дар? — Нет, — легко отвечает она. Ведь дар — это просто щель под дверью, из которой доносится ругань родителей посреди ночи. Приемник, уловивший на несуществующей станции обрывки странной считалочки. Но, помявшись, Джин добавляет: — Это… это другое. Не чьи-то мысли, которые заглушают мои. Не кого-то одного, по крайней мере. Мне кажется иногда… — Что? Что тебе кажется, Джин? — лицо Чарльза так близко, что если она обернется, почувствует чужое дыхание на ресницах. Она замирает вся, и только зрачки расширяются, как вселенная вокруг, вбирая в себя новые и новые звезды. — Что если бы у планеты были кошмары, она рассказала мне о них именно так. Это что-то далекое, у чего сил (пока?) недостаточно, чтоб потушить огни, оставить в темноте и одиночестве. Что-то не (настолько) настоящее, чтоб бояться. Просто тень, пробежавшая по лицу. Тени исчезают, сны забываются, так и должно быть. Джин не хочет чувствовать тревогу, пока может чувствовать столь многое кроме нее, и Чарльз уступает ей, но краем глаза можно заметить, как новая морщинка залегает у него меж бровей. Сегодня милостиво дарит себя им, не обещая ничего больше. *** Лист цвета домашнего лимонада, кленового сиропа и последнего кусочка лета падает на страницу книги, острым кончиком в одну из строк упираясь. Будто предлагает погадать, с ехидцей протягивая крапленые карты. «…молодые девицы, вопреки своим обманчивым понятиям, вообще не способны спасать менее молодых и более образованных невротиков-мужчин».* Джин в раздражении стряхивает листок, а после и книгу захлопывает, резким звуком пытаясь спугнуть страх, поскребывающий по спине. Может, не зря она воротила нос от романов прежде? Но даже от этой насмешливой мысли, обращенной к самой себе, остается странный привкус во рту. Джин думает, что каким-то таким должен быть пепел на вкус, и неосознанным жестом оттирает губы. Она завтракает торопливо, не задумываясь о том, что ест, перестает раздавать отстраненные улыбки святой или блаженной, только при виде Чарльза позволяя себе короткую вспышку радости — чтобы тут же глаза отвести, уткнуться в тетрадь или учебник. Попытки упорядочить все, расположить в правильных пазах, без ощущения мира рассыпающегося, становятся отчаянными каким-то, отдающимися дрожью в пальцах. Уравнения и конспекты чернильными узорами ложатся на строки, даруя короткое успокоение, но иногда Джин мерещится нечто чуждое в начертании той или иной буквы, в том, как слова строятся в предложения — будто в редкие минуты писала их не ее рука. Но профессор выглядит спокойным и собранным на всех уроках, его лекции звучат легко, как беседа со старым другом, который узнал нечто любопытное и считает своим долгом поделиться с тобой. И в те моменты, когда Джин хватает смелости встретиться с ним взглядом, она не видит ни потерянности, ни одиночества. Когда ей хватает смелости поднять голову, она видит в глазах Чарльза свет, отраженный и умноженный, и ее собственная слабость отползает куда-то в тень вместе с дурными снами. Не существует волшебного исцеления, но Чарльз преобразует свою боль в нечто иное и продолжает делать то, что должен, так же, как делал бы вне кресла, с чьей-то помощью или без нее. Джин не стоит наивно видеть в этом свою (только свою) заслугу, ей хочется верить лишь: она сделала хоть что-то. Может, напомнила профессору, ради чего стоит не сдаваться. Слова Рейвен о том, что Чарльз любит всех, но не кого-то, все больше смахивают на правду, и это то, с чем нужно смириться. Как неизбежное эхо чужих мыслей, как веснушки на коже, как приход осени, как сны об апокалипсисе, оседающие в голове все гуще. Джин почти что может гадать по ним, как гадают по кофейным разводам на дне чашки. Не может только видеть добрые знамения в силуэтах мертвых городов, обрисованных угольными штрихами. Но о ее снах больше не говорят, хотя Джин и уверена — они не секрет для Чарльза. Просто у чудес, доставшихся ей с ним, есть свой лимит. Счастье не исцеляет кошмары, у вакцины обнаруживаются побочные эффекты… С этим живут, и им нужно жить, Джин понимает. Просто старается говорить чуть реже. Кажется, что от ее слов остаются угольные разводы. *** Это было другое место. Другой сон, вероятно, но Джин с облегчением вдыхает воздух, не пропитанный гарью. Застывшее на западе солнце льется оранжево-золотым на веранду из растрескавшегося дерева, и ветер приносит запахи трав, поля, горячей пыли, искрящейся в воздухе. Только тени не двигаются, стрекотание цикад звучат на повторе, заевшей пластинкой, и Джин знает, что у этого места есть границы, как у стеклянного шара, которые ощупать можно. Другое дело, что не хочется. Пока иллюзия хранит покой, ее вполне можно поддерживать. Пока стекло не лопнет, нагревшись, пока не выжжет траву, маленький домик, пока сама Джин не знает, кем окажется: осколками или пламенем. На перилах стоит поклеванный ржавчиной свечной фонарь, будто из другой эпохи взявшийся, и в то же время вписанный сюда так аккуратно, штрих к штриху, что не придраться. Вечером о его стекло станут биться мотыльки, ссыпая с крылышек серую пыльцу, в отчаянной попытке коснуться живого огня. Но Джин знает, что вечер здесь не настанет, закатное солнце застыло консервированным абрикосом в сиропе, и густое время можно с пальцев слизывать. Как и знает, что может прямо сейчас ринуться в поле, где травы по пояс смыкаются вокруг любого волнами, плыть сквозь, пока не исчезнет последний намек на протоптанную тропу — и все равно выйти к этому же старому домику, на эту же веранду вернуться. Цикады затихают, будто кто-то регулятор громкости подкрутил — ровно на столько, чтоб можно было услышать шаги за спиной. Старые доски услужливо поскрипывают, заменяя дверной колокольчик. Джин оборачивается. — Красиво, — Чарльз опирается на балюстраду, и вновь его проницательный — пронзительный — взгляд устремлен вовсе не на золотисто-розовые пейзажи. — Так и бывает во снах. — Но это ведь не сон. Она кивает, несколько неохотно, впрочем, и признается самой себе, что видеть профессора вне кресла уже стало чем-то непривычным. Сам же Чарльз будто и вовсе не замечает этой перемены. Он вообще ведет себя необъяснимо естественно, настолько, что Джин на мгновение сомневается: не сама ли вписала его образ в свой замкнутый мирок? Но нет, Чарльз настоящий. Выделяется как живой человек на фоне картины — даже если та хороша, что-то все равно выдает разницу. Тепло, мимика, неподчинение алгоритмам, которые прописаны закадрово этому месту. Они оба — настоящие, и какая разница, что вокруг. Джин кусает губы, чтоб такая мысль не сорвалась с них, не превратилась в мотылька, глупо летящего в огонь. — Это ведь реальное место? Одно из твоих воспоминаний, верно? Джин избавляется от напрашивающегося и неимоверно банального «откуда вы?..» и говорит: — Да. Дом моей подруги… ее бабушки и дедушки, вернее. Мы обе несколько раз проводили тут лето. Чарльз бросает понимающий взгляд на двери — на тот, заколоченный напрочь кусок стены, где они должны быть. — Только воспоминания мы пытаемся спрятать. Часто даже от самих себя. — Не только их, — тихо добавляет Джин, — но и мечты. Она пугается своих же слов, отступает невольно на полшага и чувствует, как румянец — рефлексия заката — заливает щеки. А Чарльз подходит ближе, сводя на нет свежесозданную дистанцию. И в нем не ощущается жалости, той, вечно запятнанной презрением или страхом, от которой Джин, кажется, не отмылась все еще до конца. Нет, в нем что-то другое — чище, ярче, от чего то ли зажмуриться и сбежать хочется, то ли броситься с отчаянием икаровским в самое пекло. Но если она еще на ступеньку спустится в своем осознанном (заслуженном, она думает) пути саморазрушения, запнется непременно — ее подхватят и не дадут угаснуть во тьме, превратиться в обугленное напоминание о «я горела так ослепительно». Джин не знает нужных слов или не может их найти, но точно знает: происходящее сейчас (между/здесь) не имеет ничего общего с уничтожением. Чарльз подставляет лицо порыву сухого, полного запахов, ветра, южного ветра, ветра последнего дня лета, после которого не настанет осени. — Твоя сила удивительна. Но даже она не стоит того, чтоб прятаться в грезах. — Я не хочу возвращаться! — перебивает Джин. — Нам и не нужно… Вы здесь можете ходить, я могу… — она глотает нервную усмешку, — я что угодно здесь могу. — Но не сделать иллюзию реальной, — мягко напоминает Чарльз. Джин мечется между «но вместе мы сможем стереть эту грань», «здесь лучше, чем в реальности» и невербальным чем-то, бессловесным; сотри черту на земле, закончи игру и жестом позови домой. — Что хорошего было в вашей реальности? — спрашивает, будто полынь на языке растирает. И готовится к предсказуемым ответам, к ответам правильным и мудрым, до которых она сама, очевидно, не доросла еще. Про школу и всех, кому та дала крышу над головой, про уроки, которые меняют нас, и то, что обретаем в потерях. — Ты. Джин спиной упирается в перила и глаза оттирает неожиданно заслезившиеся — от пыли, конечно. Впервые огонь, заполняющий внутренние органы, причиняет ей боль, осязаемую физически. Впервые она чувствует себя в огонь брошенной, а не превращенной в него. — Ты настоящая. Не уходи в иллюзии, — просит Чарльз и касается пылающих в закате волос, не боясь обжечься. Джин утыкается ему в плечо и в голове у нее звенит оборвавшееся «не уходи». Горизонт занимается заревом, дымом подергивается. Нет больше ничего, — сил, необходимости — чтобы удерживать мирок на двоих, и пепельные сны подступают снова, с краев жрут. — Вот моя реальность, — у Джин в глазах костры, на которых ее саму сжигать можно. — Нет, — Чарльз ее руку перехватывает, свои пальцы с ее, дрожащими, сплетает. — Прости меня за это. Холодное касание к виску как точка в этой странной просьбе. Как последнее слово в прощальном письме. Огонь по земле стелется, рыжей стаей бежит к Чарльзу с Джин. Она зажмуривается крепче, и огонь под чернотой сомкнутых век превращается в пылающие круги. Как счастье и кошмары, как разводы бензина на воде, не смешанные, не вытесняющие друг друга. Объятия Чарльза почти убаюкивают ее, успокаивают то непримиримое, бушующее, о ребра бьющееся. В кольце объятий, в объятьях ее силы, его силы, они на равных сейчас оказываются. Нет разницы, кто кого спасает в этом урагане. Они оба (не) спаслись. У Джин не мгновения даже остаются, доли мгновений, время до того, как часы бьют полночь, до того, как ее синтетическая реальность обрушится, как ее дар уляжется внутри, запертый в шкатулке слов и внушений, станет спокойней и безопасней, прекратит тревожить видениями конца света, как ее чувства, не обретшие слов, лягут вместе с даром, на дно воспоминаний, останутся тлеть, но не гореть. Доли мгновений до того, как она проснется в собственной постели и не вспомнит кошмаров, не позовет на помощь, мысленный голос надрывая. Ничего не вспомнит, кроме обрывков, кусочков лета, цитат из давно прочитанных книг и странной призрачной радости, о которой не рассказать никому. Все прочее остается за замком последнего «прости», но Джин его уже не слышит.