Запиши моё имя в блокнот

      Антон чувствовал, как его внутренние органы будто сокращаются в размерах. Обжигающее чувство, чудесная боль и ясная уверенность в том, что он нашёл нужного человека, с которым действительно будет счастлив. Антон всегда мечтал влюбиться, может быть даже «с первого взгляда». Он, конечно, понимал, что ошеломляющая влюбленность не гарантирует ни взаимной верности, ни счастья, ни долговечности. Когда Антон только-только начал привыкать к Арсению Сергеевичу, он сразу понял: этот мужчина — его личный идеал, ведь почти молниеносно появилась уверенность в том, что именно с этим человеком будет с ч а с т ь е.       Антона захватило целиком, и он сам не понял, как же так неожиданно это произошло. Он просто не отдавал себе отчёта в том, что случилось. Шастуновское сознание сфокусировалось на мыслях о голубых глазах и тёмных, как смоль, волосах, которые, наверняка, на ощупь были приятнее любого шёлка. Ученик осознавал, что что-то управляет ими, их дружескими отношениями. Пару раз кто-то из одноклассников назвал этих двоих двумя разными стихиями, которые встретились словно по планам Судьбы.       Иногда Шастун поражался сам себе, ведь такие ощущения, как сейчас, он может испытать всего за долю секунды, даже если Арсений Сергеевич нечаянно заденет его плечом, пытаясь пройти в школьном коридоре. И вот, стоит ради интереса представить тот букет эмоций, которые испытывает юноша, пока преподаватель что-то обсуждает по телефону, почти невесомо держа длинные пальцы Антона в своей тёплой ладони. Да, юноша действительно не побоялся и рассказал своему учителю о страхе перелётов. Парень ожидал, что Арсений Сергеевич рассмеётся в лицо, утверждая, что Антон — трусишка, но тот лишь с каким-то непонятным теплом посмотрел в зеленые глаза, после тихо уверяя, что весь полёт будет рядом. — Тош, — аккуратно позвал Попов, закончив разговор по телефону. Он чуть увереннее перехватил руку Антона, сжимая. — Я попробую договориться с человеком, — мужчина говорил медленно, стараясь не спугнуть мальчишку и не вызвать у него страх раньше времени, — думаю, мне уступят место.       Глаза Антона расширились от услышанного, а на плечи будто опустились чьи-то тяжелые руки, с силой надавливая на юношу и заставляя ноги стать будто ватными. Невидимые шторы опустились на глаза парня, и он содрогнулся, представляя, как будет сидеть несколько часов подряд в самолёте, полётов на котором он боится до потери пульса, а рядом будет ютиться какой-нибудь старик, то и дело бросающий на парня косые взгляды. Безобидный старик казался ему сущим чудовищем, которое готово было сожрать его в любой удобный момент. Фантазия рисовала очень реалистичные картины, от которых бросало в дрожь, но, в то же время, становилось дико смешно. Антон метался будто между двух огней, стараясь приложить все свои усилия и побороть детский страх. Тело не слушалось; его как будто сковали самыми прочными цепями, выдерживающими нагрузку в одну тонну. Так нельзя было вести себя. Антону нельзя было показывать свою слабость, особенно перед таким сильным и мужественным мужчиной, как Арсений Сергеевич. — В конце концов, мне не пять лет, — вслух приободрил себя Антон. — Нет, тебе пять лет, — без толики сарказма сказал Арсений Сергеевич, беспрерывно выискивая знакомые фигуры в толпе. — Мне семнадцать, — возмущенно ответил юноша, показательно обижаясь и скрещивая руки на груди. — Пять, — улыбаясь, стоял на своём учитель, про себя удивляясь, как Шастун может отстаивать свою точку зрения, при этом обижаясь, как малыш, которому не разрешили скушать сладость, — подросток семнадцати лет не стал бы меня всю дорогу до аэропорта сверлить взглядом, попутно чуть ли не со слезами на глазах упрашивая отдать ему ну слишком теплые и уютные перчатки и шарф, — как бы приводя в пример, напомнил о недавнем мужчина. — Так что успокойся, ребеночек, я буду рядом.

***

      Мужчина, кажется, уже вечность уговаривал с виду милую старушку пересесть на его место, чтобы он спокойно мог провести рядом со своим «племянником» весь полёт. Да, Попов представил Антона как своего родственника, иначе как объяснить старой женщине, зачем он хочет сесть рядом с этим парнишкой? Обычно учителя не садятся рядом и не просят уступить место, если ученик билеты остались на разные места, тем более, если ученику чертовых семнадцать лет. — Тьфу, понарожали гомосеков, — возмутилась старушка, и в правду плюнув кому-то на сидение, после чего скрылась в толпе людей, пробираясь к бывшему месту Арсения Сергеевича.       Преподаватель, победно улыбнувшись, прыгнул на освободившееся, можно сказать на отвоеванное сидение, хлопая Шастуна по коленке. — Че вы лыбитесь, мы теперь педики, — фыркнул Антон, отворачиваясь к иллюминатору. — Зато какие педики! — гордо провозгласил мужчина, с каждым словом повышая тон, таким образом, последнее слово слышал весь самолет. — Да ну вас, — по-детски пробурчал Шастун и скрестил руки на груди, после чего довольно резко отвернулся к иллюминатору.       Как же всё-таки красив, необычайно безлюден и чертовски ярок Санкт-Петербург в три часа ночи. И только пару машин могут промчаться по большому проспекту, который в дневное, наскучившее Антону время, заполняют километровые пробки. В ночном городе можно укрыться, раствориться; спрятаться от чьих-либо глаз. Ты можешь делать, что захочешь, быть, кем захочешь в эти минуты. Хочешь тихо лежать на прохладной траве, смотреть в черное, скорее даже тёмно—синее небо с миллиардами звезд? Да ради Бога! Или хочешь прыгать, бегать и петь свои любимые песни во весь голос? Так тебя за это сейчас никто не осудит, вперёд. Ночной город — он прекрасен и загадочен, ведь даже обычные и привычные взгляду деревья ночью превращаются во что-то магическое; прикасаясь к ним, ты становишься словно одним целым с природой, со всем что тебя сейчас окружает. А ночные звуки, часто незнакомые и непонятные нам, и в них каждый слышит что-то свое, что-то сокровенное; то, что хочет услышать. И как же можно забыть про сны, ведь только во снах реализуются все твои мечты, сокровенные желания и тайны, с которыми ты никогда ни с кем не поделишься. Возможно, судя из всех этих представлений, можно понять, что Антон любит ночь больше, чем день. Ночью он настоящий, никем не притворяется, становится самим собой. И, наверное, он любил бы ночь еще сильнее, если Арсений Сергеевич, прямо как сейчас, был с ним в эти минуты, в эти, кажется, магические мгновения. — Шастун, ты вообще меня слушать собираешься или кой кляп? — как-то слишком строго уточнил Арсений Сергеевич, отвлекая Антона от просмотра прекрасных пейзажей ночного города. Кажется, он действительно настолько сильно увлекся, что даже позабыл о том, где находится. Оглянувшись вокруг, юноша вновь ощутил, как всё тело мелко задрожало, а к горлу подступил комок, который всё никак не получалось выплюнуть. — Тихо, все нормально, — тут же смягчился преподаватель, аккуратно нащупывая руку ученика и еле ощутимо сжимая её, — всё же хорошо было, чего ты такой резкий, — усмехается Попов, приободряюще улыбаясь, отчего очень сильно хотелось улыбнуться в ответ и забыть обо всем. — Я поговорить хотел, помнишь? — стараясь отвлечь Антона от мыслей о том, что они находятся на высоте в несколько тысяч метров от земли, напоминает мужчина. — Я по-прежнему обиделся на вас, — тихо сообщил Антон, оглядываясь куда-то назад и выискивая взглядом подругу с классным руководителем, но, после, встретившись с голубыми глазами, наполненными неким непониманием, добавляет: — а чо, пятилетнему педику свойственно обижаться, знаете ли, — юноша развел руками по сторонам, насколько это было возможно, бросая осторожный взгляд на молодого человека, сидящего рядом с Арсением Сергеевичем и находившегося ближе к проходу. Слава Богу он был в наушниках и, кажется, спал, а то еще б и он посчитал их (причем вполне правильно) двумя гомосексуалистами. — Ладно, чего хотели, выкладывайте, — вздыхает Антон, переводя свой взгляд на преподавателя. Казалось, что нет ничего смелей этих синих глаз в него (прим. автора: прости меня, моя любовь, я не удержался). — Ты хотел узнать что-то о моей семье? — шумно выдохнув и отведя взгляд в сторону, припомнил Арсений Сергеевич. Тема семьи, кажется, была для обоих больной, но Антон его просил. Просил рассказать, довериться, и мужчина не может ему отказать. Он не смог поступить иначе; пытался, но не смог. В течение стольких лет он хранил немую печаль под сердцем, не позволяя показывать свою слабость, как вдруг появляется неуклюжий парнишка, которому хочется, а главное получается доверять. — Мой отец, как все думают, — Александр Владимирович, но это далеко не так, — было видно, что начинать эту тему было ну слишком сложно, поэтому в эту минуту уже сам Антон сжимал пальцы Попова, показывая, что он тут, рядышком, — пятнадцать лет назад моя мать ушла от моего родного отца, Сергея. Нет, не из-за того, что он был плохим или еще что-то, она просто его, как говорит, разлюбила. В один момент в ней что-то щелкнуло и она, собрав вещи и меня, убежала к другому, — к брату отца, — на этом моменте Арсений Сергеевич поморщился, всем видом показывая, что не понимал позиции женщины, которая приходится ему родной матерью, Антон еле сдерживал едкие замечания в сторону, как он где-то слышал, Юлии Викторовны, позволяя рассказать все, что накопилось в душе у мужчины, — а через несколько месяцев после того, как мы переехали к Саше, маме пришло письмо, что отец застрелился в Афгане.       Рвано выдохнув, Антон закрыл глаза и крепко схватился за руку преподавателя. Он и представить не мог до этого дня, что у кого-то тоже могут быть мертвые родители или подобные беды, раньше его мир крутился лишь вокруг его одного и собственных проблем. Антону казалось, раз его родители погибли, ему теперь должен весь мир, но, неожиданно (прим. автора: неждан, антон, ты не царь всея руси), пришло понимание, что он глубоко ошибался, живя своими иллюзиями. — Как ты догадался, что на фотографии был не я? — глядя в неопределенную точку, спросил Арсений Сергеевич. Ему казалось, что он упустил действительно какие-то мелкие факты из виду, позволившие юному парню так быстро понять, что на фотографии запечатлен не преподаватель. — Как вы… — Это было видно, — прервал Попов, — весь твой вид показывал, что ты догадался, — объяснил он. — Там была дата, которая не подходила вам по возрасту, а сзади подпись «Сережа, 1.5 года», — вспомнил Шастун, мгновенно сопоставляя факты, полученные им за все время общения с директором, — вашу ж Машу, это детская фотография вашего отца? — Единственное, что осталось от него. После его смерти убитая горем бабушка перестала считать нас людьми, обвиняя во всем меня и мою мать. Она не могла понять, что родители уже никогда бы не смогли склеить разбитую любовь, они бы никогда больше не были бы рядом, — мужчина говорил быстро, не останавливаясь. Ему, естественно, хотелось закончить эту тему побыстрее. Конечно, нельзя сказать, что он пожалел о том, что вообще решился поделиться своими мыслями, но, вообще, да, он пожалел о содеянном. — Лишь один раз нам с Сашей удалось попасть в квартиру, в которой мы раньше жили с мамой и папой, и единственное, что я успел взять на память — старое фото из серванта, после чего явилась бабушка и выгнала нас.       С минуту после того, как Арсений Сергеевич сказал последние слова, оба сидели молча, смотря куда-то вперед. Голова Антона чуть ли не фейерверком взлетала от наполняющих её мыслей, а мужчина наоборот избавился от них, чувствуя мгновенную легкость. — У моей сестры опухоль мозга, — резко произнёс юноша, зажмуриваясь.       Мужчина не знал, что он может сказать в этой ситуации. Он лишь почувствовал, как тело Шастуна начинает мелко дрожать, а сам парень стыдливо утирает выступившие слезы тыльной стороной ладони. Попов, мгновенно реагируя, притягивает Антона ближе, утягивая в свои объятья. — Всё будет хорошо.

***

      Антон даже представить не мог, почему проснулся так рано. По идее, он поспал пару часов в самолёте, так и устроившись в объятьях преподавателя, но в холодном номере отеля совсем не спалось. Пару часов Шастун молча слушал размеренное дыхание Арсения Сергеевича, удобно устроившегося на второй кровати, которая, кажется, была побольше койки, доставшейся ученику. Ну, зато она была у балкона, так что можно было хоть каждые пять минут ходить на балкон и курить. Хоть что-то радовало.       И вот, опять-таки закуривая сигарету, Антон чувствует, как в животе появляются эти чертовы бабочки, когда он вспоминает, что его любимый преподаватель ему доверился. Антон любит Попова ему назло, как бы сильно не хотелось обратного. Арсений Сергеевич — личная ошибка Шастуна, которую невозможно исправить, легче устранить. Многие мысли забивали голову Шастуна, в том числе и навязчивая идея о… — Антон, мать мою налево, — резко раздался сонный голос Попова, после чего на балкон ввалился и сам его обладатель. — Ты специально, что ли, нарываешься на грубость? — шипит Арсений Сергеевич, сильнее укутываясь в прихваченное с собой одеяло. — На улице, блин, не лето, — мужчина бросил сонный, но от этого не менее хмурый взгляд на замерзшего Антона, после чего ловким движением выхватил у него из рук сигарету, делая, казалось, глубокий затяг. — Да эй, — пытался как-то остановить Арсения Сергеевича Шастун, — да вы не в затяг, ну, — предполагает Антон, мгновенно перебирая варианты развития событий. — В затяг, естественно, — усмехнулся Попов, но его взгляд забегал вокруг. — А ну-ка, Арсень Сергеич, — интригующе тянет Антон, приближаясь к преподавателю и доставая телефон, — втягиваем в себя и безостановочно шепчем «аптека», при этом не выдыхая, — включив камеру и начав запись, юноша, а-ля «ничо я не делаю, вы чо», сложил руки на груди, тем самым ловя нужный кадр, — ну, пожа-а-алуйста, — шепотом попросил Антон.       Арсений Сергеевич, уже успев миллион раз мысленно ударить себя по лицу за проявленную «крутость», сделал маленький затяг, можно сказать самый малюсенький, после чего выполнил всё в точности, как понял от своего ученика. Мгновенно затерявшись в приступе кашля, мужчина ухватился за подоконник, сгибаясь пополам, в то время как Шастун в открытую смеялся, одновременно все же вырубая запись видео и помогая преподавателю подняться. Это, конечно, было все смешно, по мнению Антона, но ему жутко не хотелось, чтобы из-за этого веселья Попов потом заболел, тем более, сейчас это было очень легко, ведь кроме боксеров и тонкого одеяла, которое уже спало с плеч, на мужчине ничего и не было. — Иди ты, Шастун, пешком обратно, а, — откашлявшившись, чуть ли не прорычал Арсений Сергеевич, — такие шутки шутить вздумал, идиот, — скинув шастуновскую руку помощи и направившись в ванную комнату, ругнулся он, в очередной раз кашляя. — Как вы вообще живете, курильщики, не понимаю.

***

      Антон уже минут пятнадцать стоял перед дверью в триста первый номер, не решаясь зайти или, просто-напросто, постучаться; мало ли чем там Марина с Павлом Алексеевичем занимаются, помешает ещё, и будет потом послан всеми известными матами. Но, всё-таки, Мэр нужна была Шастуну больше, чем когда-либо до этого — Арсений Сергеевич отказывался пускать — на минуточку! — взрослого (как считал сам Антон и, видимо, только он) парня в больницу к своей старшей сестре. Делать было нечего, ведь варианта давалось всего два: идти с кем-то из троих «уж явно поумнее тебя, Антон», либо вообще никуда не идти и сутки сидеть в номере отеля до выступления, а потом… — Тох, блять, — резко раздалось над самым ухом, а юноша только сейчас вышел из, так скажем, некого транса. Подруга замерла в нескольких сантиметрах от Антона, чего не скажешь о двери номера, которую от встречи с шастуновским лицом разделяло не больше двух-трёх миллиметров. — Чот забыл или до тебя там уже Арс домогается? — усмехнулась девушка, переступая с ноги на ногу и всё-таки прикрывая дверь. — Меня Попов одного к Арине не пускает, — закатив глаза, оповестил Антон, после опираясь о стену. — Ребенок может потеряться, особенно такой, как ты, — мысленно соглашаясь с директором и подкалывая друга, задумчиво ответила Гаврюсева, — дай мне десять минут, я спущусь к ресепшену.

***

      Антон не знал, как лучше намекнуть подруге, что ей стоило бы остаться за пределами палаты, ибо юноша был серьезно настроен разузнать сегодня всё; не знал, поэтому сказал напрямую. И сейчас, сидя перед сестрой, которая за прошедшее время сильно изменилась, Шастун жутко пожалел, что с ним рядом нет Мэр. Шастун-старшая выглядела… плохо? хуже, чем раньше? её было просто не узнать? Да, пожалуй, любое описание подойдёт. Арина угасла, также, как, например, увядают розы, о которых многие забывают ухаживать. Но, несмотря на всё это, конечно же, плачевное состояние, девушка сохранила свою жизнерадостность и, главное, л ю б о в ь. — Привел бы хоть своего героя, — ухмыльнулась Арина, поудобнее усаживаясь на кровати и всё шире улыбаясь Антону.       Боже, как всё-таки сильно, ну слишком сильно скучал Антон по своей любимой сестре. Прямо сейчас хотелось обратно стать маленьким и броситься в её объятья, но на данный момент он должен быть сильным. Должен показать, что, «вот, смотри, все будет со мной хорошо, я справлюсь, ладно?»       Да кому Антон лжет, Господи. Он не справится, он не сможет быть сильным, по крайней мере сейчас, ведь по щеке уже скатывается горячая слеза, аккуратно вытертая непривычно сухой ладонью сестры. Антон не смог поступить иначе, ему просто необходима его сестра, её тёплые объятья прямо сейчас. — Арин… — начал юноша, но его голос сорвался. Шастун молча улыбается, хотя в её глазах тоже застыли прозрачные слезы. — Я… расскажи, — просит Антон, понимая, что незнание разъест его изнутри. — Тось, это не лечится, — не представляя, с чего всё-таки лучше начать, предупредила Арина, — не в моём случае, у меня злокачественная опухоль, хотя на первых стадиях ещё возможно было что-то изменить, — девушка грустно усмехнулась, вспоминая о потерянном шансе, но спустя пару секунд она вновь смахнула выступившие слезы, вспомнив о своей маленькой красавице дочурке. Антон приехал сюда полный решимости не показывать никому, что этот день, можно сказать, этот час для него решающий и болезненный. Он просто собирался сидеть, склонив голову, и слушать, что ему объяснит сестра. Но все пошло не по плану, Антон сломался. Они оба с л о м а л и с ь и не знают, что им делать. По спине у юноши побежал холодок. Он изо всех сил пытался вспомнить, когда его жизнь превратилась в такое дно? — У меня нарушена чувствительность, — через пару минут, все же собравшись с силами, рассказывает Арина, — я почти не воспринимаю внешние раздражители, действующие на кожу, а также я не всегда могу определить положение частей тела в пространстве, — объяснила Шастун-старшая, всё же понимая, что брату тяжело это понять. Девушка глубоко вдохнула, после прикрывая глаза, — подними мою руку, — тихо сказала она, а Антон повиновался, аккуратно подняв руку сестры в воздух, — я даже не могу понять, куда направлена моя ладонь — вверх или вниз, — расстроенно оповестила Арина, открывая глаза и опускаясь на подушку. - Мне осталось совсем недолго, Тось.