Jeonghan's Dream.

Каждый вечер, ровно в девять часов по сеульскому времени, по радио вещает ведущий с бархатным голосом, в который Джонхан успел влюбиться без памяти. Каждый вечер, в девять часов, Джонхан включает маленькое, захиревшее и повидавшее виды радио в своей комнате, в съёмной квартире, нетерпеливо ёрзает на кровати, а после под спокойный, убаюкивающий голос проваливается в сон на пару с соседями-тараканами, после мучительных раздумий о том, где же он мог его слышать. И каждую ночь ему снятся сны с непонятным содержанием и только бархатистый голос из сна сладким шёпотом отзывается у него в ушах после безрадостного пробуждения... *** Понедельник - день тяжёлый. Весь смысл этих слов Джонхан во всей их полноте ощущает тогда, когда переступив порог студии, на него обрушивается волна негодования, недовольства и несправедливого обвинения. Он понятия не имеет, в чём его обвиняют, за что вешают на него всех собак и, как итог, делают козлом отпущения. По чьей-то милости его выгоняют из студии без права восстановления в правах музыканта, открывают перед ним дверь в последний раз и кидают ему в лицо стопку бумаг с аккуратно выведенными на них нотами. Не проронив ни слова, он поднимает бумаги с прокисшей и холодной декабрьской земли и смотрит на большой чернеющий скрипичный ключ в самом начале композиции. Джонхана неумолимо тянет поднять взгляд вверх, чему он повинуется и видит, как через окно на втором этаже ядовитая усмешка озаряет лицо его недавнего оппонента. Что ж, он добился того, чего хотел в полной мере. Джонхана выгнали раз и навсегда из компании, а почему именно его, он узнаёт позже от подруги из певческого класса. Оказывается, он запамятовал закрыть после себя дверь в студию, откуда некий злоумышленник стащил хоть и небольшую, но достаточно дорогую аппаратуру. Джонхан хмыкает, не желая оправдываться тем, что дверь он всё-таки закрыл за собой на ключ. Какая теперь разница, его никто не послушает, а если и прислушаются, всё равно не поверят. - Нужно искать новое место работы... - бормочет Джонхан, обращаясь к старенькому радио и, взяв его в руки, садится на кровать по-турецки, скрестив ноги, и, прислонившись спиной к холодной стене с ободранными обоями, настраивает допотопный аппарат на нужную волну, в поисках полюбившегося нежного голоса. Джонхан и знать не знает, кто этот человек по сути, знает только то, что его зовут Хон Джошуа, что у него до одури приятный тембр голоса, который хочется слушать вновь и вновь. По идее, можно было бы забить в Naver имя и всё необходимое, вплоть до фактов об этом Хон Джошуа было бы на руках у Джонхана не хуже, чем досье на каждого жителя планеты у ЦРУ. До таких крайностей он доходить не хочет, во-первых потому, что интернета у него нет, как бы смешно это ни звучало в 21-ом веке, тем более в Корее, а во-вторых - нет желания. Джонхан прекрасно осознаёт тот факт, что он - фанат номер один этого Джошуа и то, что вряд ли встретит своего кумира. Ему вполне хватает того, что он каждый вечер слышит его, его улыбку, чувствует то, каким теплом она отдаёт и засыпает под глубокомысленный, иногда поверхностный односторонний диалог, который ведущий ведёт на всевозможные темы. Каждый вечер. В девять часов. - Доброго времени суток всем нашим слушателям, - весело и спокойно(невероятное сочетание!) раздаётся из хрипящего устройства. Джонхан навостряет уши и смотрит на циферблат дешевеньких наручных часов. 21:00. - Я рад снова иметь удовольствие на протяжении ближайших четырёх часов вести ночной эфир. Меня зовут Хон Джошуа, погнали, - с присущей только ему мягкой интонацией продолжает ведущий, пока Джонхан, скатившись по стене на бок, ставит радио на табуретку рядом с кроватью и устраивает свою пепельноволосую голову на подушке, кутаясь в одеяло, точно в кокон, по самый нос. - Сегодня я хотел бы провести эфир с вами в размышлениях о представителях сексуальных меньшинств, - всё так же спокойно, по своему обыкновению, продолжает ведущий, а Джонхан широко распахивает свои кофейного цвета очи, схватив за хвост "ужасающую" мысль. Джошуа могут выгнать. За такие речи, не ровен час, его могут не правильно понять и причислить известно к кому, но Юн успокаивается, когда слышит последующие слова. - Я думаю, что толерантность стоит проявлять не только к людям прочих национальностей, но и к людям нетрадиционной ориентации, - Джонхан чуть улыбается на словах "прочих национальностей", ибо он прекрасно понимает, к чему клонит Хон, начиная именно с этих слов, и полностью солидарен с ним. Корейцы, по сути, во многом обиженая нация, хоть и доброжелательная ко многим чужакам. - Почему? Потому что это те же люди... Например, я родился и долгое время жил в Соединенных Штатах и являюсь таковым, что мыслю несколько нестандартно и свободно, но я глубоко привязан к Корее и всё моё естество пронизано нашим менталитетом. Это не значит, что я предпочитаю игнорировать геев или с пренебрежением отношусь к бисексуалам и другим, как часто я наблюдаю здесь, нет, я не делю людей, с которыми мне интересно общаться на тех, кто является гетеросексуалом или гомосексуалом. Мне безразлична их сексуальная принадлежность, куда важнее для меня общность интересов этих людей с моими, совместимость взглядов на жизнь, науку, религию, политику, философию, развлечения и многое другое. Джонхан лёгким дуновением сдувает с глаз съехавшую со лба прядку пережженных перекисью и прочей красящей гадостью волос и дивится тому, что ведущий буквально снял у него с языка подступившие мысли. - Надеюсь, я не вызвал у вас, уважаемые слушатели, гнева и недовольства, поскольку я просто, как и всегда, без обиняков поделился своими соображениями насчёт сегодняшней щепетильной темы, - Джонхан слышит, как Джошуа виновато улыбается, пронизывая своим голосом каждую клеточку тела своего самого преданного слушателя, и расплывается в глупой улыбке. Ему кажется, что сегодняшний выпуск посвящен именно ему, именно до Хана Джошуа хочет договориться, чтобы тот его услышал. Секунды хватает, чтобы Джонхана поразило очередное просветление. Озарение снисходит на светловолосую голову Юна тяжелым небесным кирпичом. Он влюбился...нет, не так, он по уши влюбился в этого ведущего, в его чарующий, тёплый и такой мягкий, точно летнее облачко, голос, в его улыбку...в Хон, мать его, Джошуа, но признаться в этом самому себе - это причислить себя к тем, о ком только что шла речь. Юна такого рода откровения перед самим собой никоим образом не пугают, хотя бы потому что признаётся он в этом сидящему внутри него "человеку", этакой смеси голоса разума и совести, и никому более. Свои секреты и мысли Джонхан привык держать при себе, бояться, по крайней мере, некого. Никто никому ничего не разболтает. Оставшиеся три с половиной часа пролетают именно так, как и каждый вечер: Джонхан проваливается в сон под привычное убаюкивание голоса и негромкого смеха Джошуа, котрого он в глаза не видел и только-только Морфей склоняется над парнем, как на последних пятнадцати секундах, покуда он не попал в объятия грёз, в самом дальнем уголке архива воспоминаний, неожиданно вспыхивает огонёк, освещая несколько картинок из давно позабытого прошлого... Хон...Джошуа...Джису(?)...школа...качели...Америка...Собор Богоматери Ангелов... - Ханни, пошли играть, - звонкий детский мальчишеский голосок... Вспомнить до конца Юну помешали. Морфей недовольно сводит густые брови и пыжится, раздувая щёки и начиная увеличиваться в размерах. Видя то, как смешно сопротивляется смертный, юный божок, как и присуще всем божествам, капризно воротит носиком и неожиданно сменяет гнев на милость и, ласково погладив чуть жестковатые светлые пряди, дивится красоте юноши, параллельно даруя тому яркие красочные сны, с неприменным участием того мальчика, о котором тот так пытался вспомнить. Но боги коварны, а те, кто имеют дело с человеческим сознанием - тем более. Морфей прижимает ладошку к красиво изогнутым ярким губам и тихонько хихикает, решая подразнить Джонхана... Это не последняя ночь, а это не последний сон.