ANOTHER / ДРУГОЙ

      Дилан уснул прямо на заднем сидении такси, когда они наконец возвращались домой после нескольких часов, проведенных в участке. Тело доктора Шоуна забрали для дополнительной экспертизы после длительного осмотра судмедэкспертом на месте, где его нашли.       Джастин изо всех сил старался держать себя в руках хотя бы для того, чтобы в случае чего быть в состоянии удержать Дилана, которому с каждой минутой становилось все хуже. В его глазах застыл ужас, который он никак не мог побороть. Кроме того, что Дилан был полностью уверен в том, что Шоуна убил именно его двойник, его физическое состояние стремительно ухудшалось, и Джастин ничего не мог сделать, кроме как нервно поджимать сухие губы, наблюдая за ним.       Поерзав на сидении, Бибер повернулся в его сторону, медленно скользя взглядом от виска, на котором сквозь бледную кожу виднелась пульсирующая вена, к напряженной даже во сне скуле и далее к натянутой шее, на которую из-под воротника кофты уже вылезала синяя паутина мелких сосудов.       Ресницы слегка задрожали, когда Джастин почувствовал легкое покалывание в носу. Картинка перед глазами немного расплылась, после чего парень резко отвернулся и поджал дрожащие губы, с силой сжимая зубы и тяжело сглатывая слюну сухим горлом.       Сейчас стало по-настоящему страшно. Впервые за долгое время. И этот страх не был похож на тот, что он чувствовал, переступая порог дома в Кенморе или спеша домой в одиночестве ночью из бара. Сейчас Джастин понимал, что впервые увидел смерть так близко, что практически слышал ее запах. Она прошла в такой невероятной близости от него, почти задевая своим плечом.       Парень не понимал, как у него получилось взять себя в руки и не впасть в ступор там – на пороге ванной комнаты, залитой кровью. Как ему удалось собрать свое состояние, сжимая руки в кулаки, и все же вытащить из кармана оцепеневшего Дилана телефон. Как получилось дозвониться до клиники в считанные секунды и следом вызвать полицию.       Разум словно застилала пелена. Он смотрел на Дилана и осознавал, что как никогда нужен ему.       И кроме того, теперь Бибер точно понимал, что действовать нужно было предельно быстро. И случившееся только подтверждало слова мистера Шоуна, которые он отправил в своем последнем голосовом сообщении.       Моргнув несколько раз и прогнав подступающие душащие слезы, Джастин вернулся взглядом к парню, ресницы которого заметно колыхались. Хотелось придвинуться к нему и, ни о чем не думая, обнять за плечи, лишь бы он понял, что ему не стоит справляться с этим в одиночку. Что Джастин будет рядом с ним столько, сколько будет необходимо.       Но вместо этого лишь аккуратно вытянул руку и едва ощутимо коснулся раскрытой мужской ладони, лежащей рядом с острой коленкой, спрятанной под темными джинсами.       В кофте был спрятан небольшой карманный блокнот, который Джастин успел достать из-под ванной Шоуна до того, как приехала полиция, и о котором мужчина также успел упомянуть в своем голосовом сообщении.        Бибер чувствовал себя каким-то дешевым двойным агентом из американского триллера, который залезает в дома, выбивая стекла, и наглым образом почти ворует вещи. Хотя в случае с мистером Шоуном это было не совсем воровство, ведь он сам для чего-то в явном виде акцентировал внимание Джастина на этой маленькой, но очень важной вещи, которая должна была помочь ему до конца разобраться во всем происходящем. Правда теперь уже в одиночку.       Таксист наконец припарковался возле высокого дома, после чего Джастин вручил ему пару купюр и аккуратно дотронулся до мужского плеча.       – Эй, – произнес полушепотом, слегка потрепав парня за ткань кофты. – Дилан, мы приехали. Пойдем домой.       […]       Мужчина небрежно вытер руки о зеленую тряпку, отбрасывая ее на немного покосившуюся от времени тумбу в углу своего гаража и потирая трясущимися пальцами открытые предплечья.       Утро выдалось прохладным, осень плотно наседала на серый Кенмор.  Из старого радиоприемника, висевшего на крючке у полки с разными инструментами, звучала какая-то давно забытая мелодия, заставляющая мужчину едва слышно мычать ей в такт.       Мотор не хотел заводиться со вчерашнего вечера, поэтому сразу после обыденно одинокого завтрака Эд побрел в сторону гаража, в надежде разобраться с этим. Поочередно открывая каждый клапан, он присматривался к изученным трубкам и пытался понять причину внезапной поломки.       Протянув руку к пыльной крышке сосуда с маслом, Эдвард зацепился глазами за шрам над одной из выступающих костей на пальцах своей правой руки. Аккуратно провел вдоль него подушечкой морщинистого пальца, задерживая дыхание и впервые за долгое время вспоминая тот самый вечер, когда зашел в ванную комнату проверить сына, как делал это всегда, когда тот засиживался в горячей воде после долгой прогулки.       Толкнув светлую дверь, мужчина не увидел ничего странного, как и своего сына. Оглянувшись, сделал шаг внутрь и пригляделся к ровной поверхности прозрачной воды в глубокой ванной.        И сразу сорвался на душераздирающий крик, в мгновение вытаскивая из-под толщи жидкости бездыханное тело мальчика и на ходу цепляясь за торчащий из стены металлический крючок для полотенца.       Он помнил, как пытался заставить дышать уже мертвое тело собственного сына, на протяжении нескольких долгих минут усердно делая искусственное дыхание и чередуя его с массажем сердца. Помнил, как в дверном проеме появилась испуганная жена, в следующее мгновение закричавшая так громко, что во всем доме задрожали стекла.       Он помнил это каждую секунду своей не имеющей смысла жизни.       Боль тяжелыми цепями сковала грудь, и рука сразу потянулась к левой части ребер. Стоя над открытым капотом своей машины, Эдвард Кроули пытался сделать глубокий вдох, как он пытался сделать его тогда – почти семнадцать лет назад перед небольшим гробом на кладбище, прежде чем бездыханное тело ребенка погрузили в землю и засыпали толстым слоем влажной от дождя земли.       Но что тогда, что сейчас тело будто сопротивлялось.       Одиночество, такое знакомое и горькое, обрушилось на голову липким потоком, от которого невозможно отмыться. Оно сидело в нем так долго, что успело занять почетное место в каждой клетке продрогшего до нитки мужского тела.       Его затрясло. Лихорадка буквально пробила разрядом тока все мышцы и сосуды. Отдаленно показалось, что где-то в глубине грудной клетки поселилось чувство леденящего страха, с которым ранее Кроули сталкивать не доводилось.       Мужчина сжал в кулак ткань плотной рубашки, прикрывающей кожу на груди, медленно разгибаясь и придерживаясь за холодный металлический корпус своего автомобиля.       Спазм скрутил все тело, не давая возможности двигаться.       Рука обессиленно соскользнула, задевая придерживающий капот ржавый прут и позволяя тяжелой крышке с грохотом обвалиться на беспомощного мужчину, мгновенно переламывая шейные позвонки. Ноги тут же подкосились, а руки безжизненно повисли по обеим сторонам от корпуса.       Музыка, игравшая из приемника, внезапно затихла, а входная дверь гаража едва заметно скрипнула. Словно за несколько миль отсюда. В проеме мелькнули лишь очертания худощавой мужской фигуры с темными спутанными на затылке волосами, которая буквально растворилась в воздухе, смешавшись с пылью, застилавшей пол старого гаража.       Холод окутал пустую семнадцатую улицу, укрывая густой утренней серостью.       От семьи Кроули ничего не осталось.       […]       Свист ветра просачивался сквозь широкие оконные рамы, а вместе с ним и вечерняя сырость, которая настигла город с приходом сумерек. Погода менялась так же стремительно, как и происходила смена событий за последние несколько дней.       Джастин сидел на своей кровати, уперевшись спиной в стену и допивая остывший чай. Рядом, свернувшись под тонким пледом, лежал Дилан, изредка вздрагивая во сне, если это можно было так назвать. Он открывал глаза каждые пять минут, а затем снова закрывал их, проваливаясь в дремоту.       О’Брайен молчал с тех самых пор, как они сели в такси у полицейского участка. Молча зашел в квартиру, переоделся и все еще молча налил чай в две кружки, аккуратно водя ложкой по дну, не задевая стеклянных стенок. Бибер предложил ему отдохнуть и даже вызвался сам постелить ему в гостиной, но Дилан лишь махнул головой и уже через несколько минут лежал в кровати Джастина.       В принципе Джастин не был против, но что-то в груди болезненно сжалось. Почему-то он подумал, что Дилан просто не мог сейчас оставаться в одиночестве. И поэтому сел рядом, вытягивая ноги перед собой и всматриваясь в окно, за которым продолжали сгущаться серые облака. Снова накрапывал дождь, который так кстати отражал настроение всех последних событий.       Как же быстро все менялось. Казалось, только вчера Джастин вздохнул полной грудью, наконец встретив знакомые глаза в коридоре своей квартиры спустя невозможно долгий месяц, а уже сейчас в груди все сжималось от каждого вздоха. Теперь они почему-то ощущались особенно болезненно.       Прошло уже больше часа, когда парень опустил голые ступни на холодный пол и аккуратно поднялся с мягкого матраса, прихватывая с небольшой прикроватной тумбочки кружку с остатками некогда горячей жидкости. Скрывшись за аркой кухни, он судорожно выдохнул, вдруг поймав себя на мысли, что все это время, находившись в одной комнате с брюнетом, почти не дышал.        Оставив кружку на столе, нырнул в карман висевшей на стуле толстовки, в которой был сегодня, и вытащил тот самый маленький блокнот, который успел забрать у мистера Шоуна утром. Вслед за блокнотом из того же кармана достал белые тонкие проводки с пластмассовыми капельками на концах, сразу подключая их к своему телефону и погружая одну из капелек в ухо.       Нашел нужный диалог и нажал на кнопку воспроизведения голосового сообщения уже гораздо увереннее, чем сегодняшним утром, ожидая.       Мужской слегка осипший голос вперемешку с прерывистым дыханием тут же достиг барабанной перепонки, а свободная ладонь непроизвольно сжалась на краю столешницы.       «Джастин, думаю, у нас нет времени ждать утра. Оказалось, что все, в чем я раньше был уверен, сейчас не имеет никакого смысла. Кроме того, что я уже прислал вам ссылку на книгу, мне нужно показать вам свои записи в моем блокноте, там имеется очень важная информация обо всем происходящем. Дилан действительно находится в серьезной опасности, и, как бы странно это не звучало, нам нужно контролировать каждое его действие.        И еще… на его теле должны быть следы от воздействия второй личности. Я замечал их несколько раз под воротником его одежды. По моим догадкам, они движутся в сторону птериона, потому как он является самой уязвимой точкой головы и находится в области виска. Когда эти следы достигнут этой части черепа, вторая личность возьмет контроль над телом, а личность Дилана будет полностью разрушена.       Джастин, я хочу вам сказать, что…»       Несколько следующих секунд из наушника доносились неразборчивые звуки, а затем сообщение оборвалось. Снова, как и в первый раз его воспроизведения.       Теперь Джастин понимал, что это были за звуки. И почерк был достаточно прозрачным, словно это было послание. Слишком уж все было на лицо. Вторая личность, как ее называл доктор Шоун, сделала то, что сделала, ровно в тот момент, когда мужчина записывал сообщение Биберу. Она хотела, чтобы Джастин знал и боялся.       Рука, несколько мгновений назад сжимающая поверхность стола, взметнулась к шее, а короткие ногти аккуратно коснулись кожи, на которой все еще виднелись отпечатки пальцев, тут же позволяя волне мурашек проследовать вдоль позвонков.       И теперь он действительно чувствовал страх гораздо больше обычного, только вот трусом все равно себя не считал.       Длинные пальцы с осторожностью подцепили обложку небольшой записной книжки, открывая взгляду первую страницу, на которой ровными буквами было выведено знакомое мужское имя. Джастин на миг задумался, все ли пациенты Шоуна занимали так много его внимания, или же Дилан был единственным, кому приходилось уделять такое количество времени.       Подушечки пальцев уже беззвучно переворачивали страницу, на которой не было свободного места. Каждая строка была исписана мелким почерком о том, с чем Джастин, как ему казалось, уже успел столкнуться.       «Болезненный вид.       Отсутствие сна.       Хроническая усталость.       Ухудшение физического состояния с каждым днем.       Синие следы немного видны из-под воротника рубашки.       Головные боли (невыносимые, таблетки не дают эффекта).»       Слово «невыносимые» было подчеркнуто двумя линиями.       Глаза продолжали бегать по строчкам, всматриваясь. Боясь пропустить.       «Встреча с парнем из дома напротив. Интерес?»       Мужские вмиг пересохшие губы сжались в тонкую линию, сдерживая такую неуместную улыбку. Однако она все же настырно растягивала уголки.        Перед глазами за сотую секунды пронеслась картина, которую Джастин успел выучить наизусть за прошедший месяц, который провел в Кенморе в тихом и сводящем с ума одиночестве. Распахнутые шторы в окне второго этажа дома напротив и немного взъерошенные темные волосы парня, разбирающего вещи в своей комнате. Зеленая клетчатая рубашка и немного неуклюжие движения.       Затем словно ускоренная пленка в старом видеомагнитофоне и взгляд темных глаз их-под густых черных ресниц с противоположной стороны рампы, почему-то странно застрявший где-то между ребрами. И вопрос, который мучал почти вечность – почему на каждое столкновение с этим парнем так странно отзываются все внутренности?       Джастин не понял, а упрямая улыбка застыла на уставшем лице.       Так глупо и нелепо, что он сидел на своей кухне и на мгновение забыл, чем он здесь сейчас занимается и для чего именно он открыл этот самый небольшой карманный блокнот.       Однако все встало на свои места, как только Джастин наткнулся на одну из следующих фраз.       «Крик парня из дома напротив среди ночи. Дважды. Почему?»       Брови столкнулись на переносице. Джастин пытался вспомнить. Однажды это было после ночного кошмара, когда во сне он увидел свою голову, скатившуюся по ступенькам лестницы. А второй?       Джастин не помнил. Возможно, это и не было так важно.       «Безразличие к Лоре. Чувства к парню из дома напротив (разговоры об этом вызывают вспышки эмоций, говорить об этом пока не готов).»       Бибер прошел взглядом по строке несколько раз и понял, что до крови закусил губу только в момент, когда почувствовал привкус железа на кончике языка. Ощущение, что он залез в самое сокровенное, что есть у Дилана, не давало собраться с мыслями. Он в прямом смысле копался в его голове, читая записи его психиатра.       И еще.       Лора?       Джастин ни разу не слышал о ней от Дилана. Его девушка? Он с кем-то встречается? И какого черта это так неприятно кольнуло куда-то под ребро?       Мотнув головой, Джастин снова приковал глаза к страницам. Взгляд скользил по строкам, казалось, что все это он и без этого блокнота уже знал.       Ну, кроме некоторых вещей.       Но тогда для чего Шоуну нужно было акцентировать внимание на нем? Просто позволить Джастину заглянуть в черепную коробку к О’Брайену? Разве это не должно быть врачебной тайной или как это там называют?       Парень путался. И от этого только злился.       Перевернув еще несколько страниц, Джастин остановился, прислушиваясь к звуку собственного дыхания. Вторая страница разворота была исписана не до конца. С тихим шелестом он приподнял тонкую бумагу и понял, что запись была последней.       По центру первой строки тонкой ручкой было выведено два слова.       «Книга «Двойники».       Джастин наскоро облизал губы и разблокировал телефон, подсвечивая экран. На нем был открыт диалог с доктором. Первым сообщением была ссылка на книгу, которую, как говорилось в сообщении, удалось найти мистеру Шоуну по проблеме Дилана. Палец медленно коснулся подчеркнутого синей линией набора символов, который сразу перенес парня на страницу мобильного браузера.       Название высветилось через несколько секунд. Оно полностью совпадало с написанным в блокноте, лежавшем на столе перед Джастином.       Парень снова опустил взгляд на страницы.       «Как появляются двойники?»       Хороший вопрос, мистер Шоун. Просто потрясающий.       «Коридор, созданный сознанием.»       Взгляд скользнул далее. Строчка за строчкой в правильной очередности складывались в странный и немного пугающий паззл. Словно пошаговое описание необходимых действий, которое доктор так искусно теперь передал Джастину подобно эстафетной палочке.       Горло защипало, когда глаза споткнулись о последнюю строку на странице.        «Мы должны его спасти, но никто не должен об этом знать. Даже сам Дилан.»       […]       Следующие несколько дней тянулись бесконечно.       Дилана несколько раз вызывали в участок, каждый раз допрашивая, словно впервые. Люди сменялись перед глазами так быстро, что парень не успевал замечать их лица и разбирать звуки голосов. Дважды его вызывал следователь, заставляя воспроизводить увиденную картину в ванной комнате и свое отражение в огромной луже темно-бордовой жидкости на кафельном полу.       На одной из таких встреч О’Брайену сообщили, что его включили в круг подозреваемых, который состоял всего из нескольких людей.       Сюрпризом это не стало.       Одной из подозреваемых была дочь Мартина Шоуна. Мотив ей приписали весьма очевидный – квартира в Вашингтоне, которая достанется ей как единственному прямому наследнику, а также многолетняя обида на отца из-за детской травмы от развода с матерью. И никого совершенно не интересовало, что в последние несколько недель их отношения достаточно наладились, а развод состоялся уже больше пятнадцати лет назад.       У Дилана же мотив был куда более простой. Он просто был пациентом с неуравновешенной психикой, к тому же принимающим таблетки, способные изменить сознание. Все складывалось гораздо удобнее, чем могло бы показаться. Дилана попросили воздержаться от поездок за пределы страны до окончания следствия, а также сняли отпечатки его пальцев для внесения в общую базу данных.       Одним из вечеров Дилан ходил на выступление Джастина в бар на восемнадцатой северо-западной, хотя Джастин и не настаивал. После случившегося Дилан в принципе заметил, как Бибер заметно отстранился. И если их странные отношения и раньше не были завязаны на постоянном совместном времяпрепровождении, то сейчас между ними выстроилась почти пропасть молчания и пугающей недосказанности.       Джастин лишь спрашивал у Дилана каждые пару часов, как тот себя чувствует и не усилилась ли головная боль. Дилан всегда отвечал отрицательно, что, кстати говоря, было правдой. Боль обходила его стороной уже несколько дней подряд, но почему-то сейчас это не давало и намека на облегчение.       В груди была невыносимая тяжесть, мешающая свободно дышать.       В клинике ему предложили сессии с другим психиатром, с которым Дилан был хорошо знаком. Тот устроился сюда буквально через пару месяцев после того, как Дилан начал проходить терапию у Шоуна. Они часто пересекались в общем холле этажа психиатрии, пару раз даже пили кофе за одним столом в небольшом кафетерии на первом этаже клиники.       Но Дилан отказался от любого продолжения лечения и от новых знакомств с продолжением общения, несмотря на попытку Джастина убедить его в обратном.        Почему-то он так просто пообещал себе, что больше никто не погибнет из-за него. Слишком много смертей он записал на свой счет, чтобы позволить себе жить свободно.       Бибер же считал, что сейчас Дилану как никогда раньше необходимо продолжить сессии, не закрываясь от людей, однако сам же он закрылся почти полностью. И нельзя сказать, что Дилан на это никак не реагировал. Было очень странно оставаться в квартире вечерами, просто всматриваясь в окно или же создавать заинтересованный вид при просмотре какого-нибудь фильма.       Все рушилось, и у О’Брайена совершенно не осталось сил этому сопротивляться.       Он шел по супермаркету, толкая впереди себя небольшую тележку с продуктами. Джастин шел по соседнему ряду, выбирая то ли арахисовую пасту, то ли что-то и того слаще. Дилан ненавидел арахисовую пасту с самого детства, чем очень отличался от всех знакомых ему детей. В принципе, он действительно многим отличался от своих сверстников после того, как провалялся долгое время в больнице с сотрясением.       После сотрясения все стало… другим. Как ни странно.       Мир стал одиноко серым, а над маленьким мальчиком, очутившимся в совершенно непонятной ему ситуации, краски с каждым днем становились все гуще. Ему все время казалось, что он не может найти способа самопроявления, хотя внутри горел необъяснимый огонь, требующий немедленного выхода. Такой, что иногда даже пугал.       О’Брайен понял, что глубоко провалился в свои мысли, когда металлическая тележка со звонким лязгом врезалась в стеллаж, и на него сверху упало несколько пачек с овсяными хлопьями, вынуждая вздрогнуть от неожиданности.       – Ч-черт, – шикнул себе под нос, тут же протягивая руку под тележку, куда свалилась одна из упаковок.       – У тебя все в порядке? – тут же появился рядом, словно из воздуха. Как он это делает?       – Да, все нормально, – отмахнулся, расправляя плечи и возвращая упавшую упаковку на полку. – Просто не справился с управлением.       Попытка улыбнуться провалилась, когда Дилан встретился с пристальным взглядом из-под густых бровей. С каждым мгновением О’Брайен чувствовал себя все более неловко оттого, что он не мог объяснить все происходящее.       Ни вокруг, ни между ними двумя.       Было напряжение и невозможная натянутость в такой часто повисающей тишине. Из-под воротника джинсовой куртки на шее Джастина проглядывались едва пожелтевшие плотные отметины мужских пальцев, принадлежащих другому Дилану.       Бибер уже не обращал на них никакого внимания, хотя они явно причиняли ему некоторый дискомфорт, когда он проводил вдоль них полотенцем или ладонью. Немного морщил нос, но сразу же прятал это за спокойным выражением лица.       – Мне надо зайти в хозяйственный отдел, ты пойдешь?       Дилан лишь махнул головой, указав на соседнюю полку со специями.       – Я пока выберу что-нибудь к ужину.       Держаться на расстоянии, хотя бы на таком наигранном, казалось правильным. Дилан в принципе не понимал, для чего ему оставаться в квартире Бибера, если срок оплаченной аренды его собственной квартиры еще не закончился, однако Джастин отчего-то настаивал на совместном проживании.       – Не принимай поспешных решений, вернуться домой ты всегда успеешь, – говорил он, когда Дилан пытался начать этот разговор. – Тебе некомфортно здесь?       А в ответ парень не мог выдавить ни слова. Как ты не можешь понять настолько очевидных вещей? Неужели так трудно понять, что я не нуждаюсь ни в чьей поддержке?       Неужели ты не видишь, в чем на самом деле причина всего происходящего?..       А после засыпал с включенным светом, подложив под щеку кофту Джастина, которую тот оставлял на вешалке в коридоре.       Не нужно мне помогать, кажется, от этой странной безнадеги я вот-вот сигану с балкона.       Минуя полки с пастой разных видов, Дилан замер, ощущая дикую пульсацию на шее. Жжение было настолько сильным, что прикосновение собственной ладони мгновенно разнесло по артериям адскую боль. Рот застыл в беззвучном крике, а сразу после в губ слетел рваный всхлип.       Дрожащими руками вытащил телефон и нажал на значок камеры в углу экрана. Немой ужас в стеклянных глазах и спазм где-то в животе не заставили себя ждать, когда Дилан проследил за уверенным движением, словно за кистью по альбомному листу. Синяя вена проступила сквозь бледную тонкую кожи шеи, краем одного ответвления задевая острый угол скулы.       Тут же где-то на затворках черепной коробки стал проявляться отдаленный стук молота. Дилан схватился одной рукой за затылок, а второй – с силой толкнул тележку, выпихивая ее из-за металлических полок в проход и утыкаясь взглядом в глухую темную стену.       И вдруг все растворилось также быстро, как и началось пару мгновений назад.       Серая комната, глухой свет от одинокого торшера в углу комнаты с тремя кроватями. Субботний вечер в компании старого блокнота и бутылки содовой, которую ему периодически покупал охранник соседнего корпуса после своей смены.       Он ненавидел эту комнату и самого себя, когда оставался здесь на выходные в одиночестве на всем этаже. Все разъезжались по домам, а утром понедельника рассказывали истории про замечательные выходные в семейном кругу, закручивая в череп Дилана очередной шуруп. С оглушающим треском в каждом уголке сознания.       Они не понимали. Никто не понимал, каково это – быть совершенно одному. Поочередная гибель всех родственников была практически клеймом, никто из преподавательского состава и предположить не мог, что слухи о неблагоприятной семье О’Брайена расползутся по интернату, в котором Дилану предстояло проучиться еще несколько лет.       Поэтому первые пару лет своего обучения в комнате, предназначенной для трех мальчиков, Дилан жил один.       А потом, в начале третьего учебного года, в его класс перевели девочку, родителям которой пришлось переехать в Канаду и оставить дочь в Америке в интернате на целый год. Конечно, это не шло в сравнение с тем количеством времени, которое Дилану приходилось проводить в одиночестве, однако состояние у нее было ничуть не лучше. И это позволило им подружиться.       Через время к слухам о семье Дилана стали относиться, как к данности, и они попросту перестали интересовать уже старых знакомых и одноклассников. И парень расслабился, привыкая и стараясь убедить себя, что все закончилось.       Вместе с новой подругой он проводил время в библиотеке, они много играли в саду и гуляли во дворе у интерната. Осень пролетела настолько быстро, что Дилану казалось, будто все это ему просто приснилось. Впервые за долгое время ему действительно было легко и спокойно ходить по школьным коридорам или играть вместе с одноклассниками в футбол после занятий.       Но потом также внезапно наступила зима, а вместе с ней и первая проступившая ветка синих сосудов. Адская боль и прокусанная до крови губа утром у зеркала в ванной комнате.        Воспоминания накатывали подобно волнам, свирепым и оглушающим. Дилан едва успевал поймать ощущения раскачивающихся качелей в воспаленном мозгу, после чего новая волна накрывала его с головой.       Первая сессия с психологом в стенах интерната была очень неловкой, особенно для подростка, который не понимал, что с ним происходит. В последующем все попытки рассказать о действительных чувствах и ощущениях пресекались доктором наводящими вопросами о семье и воспоминаниях, и в какой-то момент Дилан с ужасом понял, что не помнит абсолютно ничего. Вплоть до внешности своей матери.       Психолог развел руками, когда было принято решение о передаче пациента в руки другого доктора. И это длилось около полугода до тех пор, пока на одной из таких сессий тот не начал читать молитвы, закрывая глаза. Позже оказалось, что у этого доктора была шизофрения, хотя до его пятидесяти лет все было вполне в порядке.       Вторая смена психолога пришлась на весенние каникулы, когда все ребята разъехались по домам, а из их класса в интернате остался только Дилан и Лора. С Диланом пригласили поработать известного в узких кругах психотерапевта Джона Беннета, сессии с которым мог себе позволить далеко не каждый житель Вашингтона. Запись была на несколько месяцев вперед, а новых пациентов он брал исключительно по личным просьбам своих многоуважаемых знакомых.       В итоге встречи состоялось всего две, после второй мистер Беннет решил закрыть свою клинику и переехать другой штат, оборвав все свои связи.       О’Брайен попытался вдохнуть поглубже, словно выныривая из глубины, но его тут же вновь затащило в омут, утягивая все дальше. Все тело ломило, а шею буквально обжигало снова и снова накаленной до предела металлической пластиной.       Наступил конец мая, за Лорой приехали родители и забрали ее в Канаду на целое лето. Дилан не знал, вернется ли она в Штаты и встретятся ли они когда-нибудь снова. Руководство интерната позволяло ученикам оставаться на все каникулы в корпусах с условием, что они будут помогать персоналу на кухне, в саду и уборке.       Дилан всегда выбирал сад, потому что стены интерната только нагоняли на него воспоминания о веселых моментах, проведенных с Лорой. Да к тому же в саду работал мистер Остин, всегда рассказывающий интересные истории, которые когда-то с ним случились. Мистер Остин работал в саду ранним утром и вечером, в свободное время от своей основной работы – он был священником в церкви святого Патрика. С ним всегда было уютно и спокойно, Дилан делился своими мыслями и идеями, правда половину из сказанного иногда даже не мог вспомнить на утро.       Все лето Дилан провел в саду, помогая мистеру Остину с уборкой листвы, травы и разбора веток на дрова. Они настолько сблизились, что мистер Остин уже был готов подать запрос на усыновление Дилана. Однажды мужчина позвал его в церковь на утреннюю службу, где должен был читать проповедь. О’Брайен пообещал прийти, но утром стало известно, что священник покончил с собой.       На похороны Дилана не отпустили по ряду причин, одними из которых стало депрессивное состояние и склонность к чрезмерно эмоциональному восприятию.       На следующий учебный год Лора вернулась сильно повзрослевшей, Дилан понял это, когда увидел ее в купальнике на уроке физкультуры. Дни стремительно пролетали, уже повзрослевших учеников вечерами отпускали на самостоятельные прогулки в город, чем всегда пользовались успевшие сблизиться Лора и Дилан. Во время одной из таких прогулок они впервые поцеловались, после чего долго смеялись. Дилан ждал теплой дружбы, а получил влюбленную девчонку.       В следующем году родители Лоры вернулись в Америку, потому что отцу по наследству от умершей родственницы достался дом в небольшом городке Кенмор, известным своей неприятной историей. Когда Лора рассказала об этом Дилану, поверить в это было крайне трудно.       Лора доучилась последний год в интернате, после чего родители перевели ее в школу Кенмора, чтобы она проводила больше времени с родителями. Дилан снова остался один.       Ему предстояло еще несколько лет обучения и постоянные попытки сойтись с каким-нибудь из докторов, которых постоянно присылало руководство интерната.       Еще два психотерапевта отказались от работы с мальчиком, и на очереди оставался знакомый директора школы, однако его профилем была психиатрия. После знакомства с Диланом и проведения первичной сессии он предложил О’Брайену перейти к сессиям у него в кабинете.       Первые пару месяцев были достаточно странными для Дилана, потому что методы доктора были не такими, как у предыдущих психологов и психотерапевтов. Он не задавал вопросов о семье и о воспоминаниях, а постоянно спрашивал Дилана о его состоянии в настоящий момент. А еще через пару месяцев Дилану назначили седативные, и почему-то он вдруг смог полностью открыться этому врачу. Он не пытался найти причину, чтобы не пойти на сессию, а это было показателем для самого Дилана.       Психиатра звали Мартин Шоун.       – Дилан? – голос откуда-то издалека, как будто приглушен толстым слоем воды. – Господи, что с тобой?       О’Брайен понял, что его буквально трясут за плечи, когда с усилиями открыл глаза. Вырубился?       Перед ним на коленях Джастин, растерянным взглядом блуждающий по его лицу. Вокруг как будто темно, комната сужается с каждым ударом сердца в висках.       Дикая пульсация по всему телу рассылает адскую боль.       – Где мы?       Попытка облизнуть губы провалилась, когда Дилан почувствовал пересохшую напрочь поверхность своего языка.       – В маркете, ты отрубился, – Джастин аккуратно провел дрожащими пальцами по темным волосам, убирая упавшую на лоб челку, а затем наклонился к мужскому лицу, понижая голос. – У тебя вены на щеке проступили.       Глаза – пустые. А внутри – рев.       Забрать. Увезти. Прямо сейчас затолкать его в машину и увезти.       Обрывками в сознании, на лице – спокойствие. В глотке – раскаленная патока.       – Мне бы попить немного, – уголок рта немного приподнимается, а сухая губа тут же трескается, наполняя образовавшуюся трещинку красной жидкостью.       Джастин открыл бутылку воды и протянул ее О’Брайену, помогая поднести горлышко к губам. Руки заметно трясутся, но Дилан, кажется, не обращает на это внимание. А Джастин – уже на пределе.       Полушепотом.       – Так, нам нужно подняться, давай, аккуратно.       Подхватывает под локоть, после чего закидывает ослабленную руку на свою шею и подпирает своим телом обмякший мужской силуэт. Поворачивает голову на Дилана, встречаясь с движением синего сосуда вверх по острой скуле. И паника тут же занимает каждый миллиметр окружающего воздуха.       – О’Брайен, не отключайся, – твердо, почти требует. – Пожалуйста, Дилан, – тут же снова переходит на полушепот.       Они выходят из магазина, попадая под моросящий октябрьский дождь. И Джастин почему-то ловит себя на ощущении полного безоглядного одиночества, буквально рассыпаясь сейчас под этой изморосью.       Где-то под ребром глухо щемит, отчего сжимается каждый миллиметр вдруг окоченевшего тела. Все вокруг кажется таким незнакомым несмотря на то, что Джастин провел в этом районе уже не один год. Как будто все кварталы и дома вдруг резко заменили на дешевые декорации для неинтересного фильма.       На секунду зажмурился, поднимая голову и подставляя лицо холодным каплям. Это была она, кружившая в каждой холодной секунде, мерзкая и звенящая под ногтями пустота.       Они стояли на улице посреди оживленного под дождем квартала в совершенном одиночестве. Так глупо.       Планировать и загадывать что-то Джастин уже перестал, потому как каждый день из последних нескольких месяцев ни разу не прошел по продуманному заранее сценарию.       Боже, да все настолько изменилось.        Заледеневшие пальцы нащупали в кармане телефон, после чего наскоро набрали на мокром экране знакомый номер. Времени на подумать больше не осталось.       Дилан почти отключился, повиснув на холодной шее, но все еще отчаянно пытаясь вылезти из омута, в который его так настойчиво засасывало. Голова шла кругом, мысли роились подобно осам, норовящим изжалить каждый миллиметр его кожи. Каждый вдох сопровождался дикой болью, перемещающейся по венам и молниеносно отдавая спазмами в затылке.       Джастин что-то бормотал в телефон, разобрать было почти невозможно. Но как будто это уже и не было чем-то важным, хотя что-то внутри все равно безжалостно сжималось от одного лишь осознания, что именно этот человек сейчас находится рядом и как всегда безостановочно пытается что-то предпринять.       Откуда ты взялся такой?       Это был Джастин, черт его дери. Тот самый Джастин, которого хотелось уберечь и держать подальше от всех этих демонов, которыми кишит Кенмор и сам О’Брайен. Тот самый, который не отступал ни на минуту, хотя самому было кошмар как страшно.       Спазм душил, горло сжималось. Языки так потрясающе ощущающегося сейчас внутреннего пламени лизали его грудную клетку изнутри. Дилану впервые было настолько больно.       И лишь одна мысль была абсолютно ясной среди всего происходящего сумасшествия – Дилан прекрасно понимал, что пережить этот день ему уже не получится.       […]       Есть люди, которые любят долгие поездки, и Джастин, наверное, был одним из числа таких. Но не сейчас, когда бесконечная пелена дождя не позволяла максимально ускорить автомобиль, за рулем которого он сидел.       Позади остался не самый легкий перелет и самое неловкое объяснение стюардессе, что его другу просто жизненно необходимо попасть в этот самолет. На вопрос о странном состоянии молодого человека, который не реагирует на вопросы, Джастин объяснял это психологическим состоянием вследствие ужасных событий, которые произошли у него за последнее время. Благо, что стюардесса не пыталась вдаваться в подробности, потому как этих подробностей описать бы он точно не смог.       Пять часов на соседних креслах с Диланом прошли туманно, Джастин не мог позволить ему сомкнуть глаз, хотя все предпосылки к этому были с самого утра, как только они вышли из супермаркета в Вашингтоне. Словно прошло уже несколько дней. Джастину казалось, что время поставили на перемотку, подобно старой видеокассете. Пленку бесконечно зажевывало, а изображение рябило и перманентно смазывалось, не позволяя разобрать лиц.       Сейчас же О’Брайен сидел на пассажирском сидении, прислонившись лбом к запотевшему стеклу. Он изредка моргал и периодически дергал пальцем левой руки, расположенной на подлокотнике взятой в аренду машины в чертовской близости с рукой самого Джастина. И эта близость сейчас отдавалась внутри барабанных перепонок густым эхом.       Ничего не стоит просто остановить машину и врезаться в мужское напряженное тело, прижав к себе настолько крепко, насколько позволяют забитые мышцы собственных рук. Позволяя себе несколько судорожных вздохов и жадные объятья, превращающие тебя в человека.       Все было настолько противоречивым, и эти действия были бы настолько неуместны сейчас, как и внезапное желание высказаться о том, что вообще происходит с ними.       Джастин укусил себя за кончик языка, пытаясь прийти в чувства.       Не сдержался – накрыл ладонью мужскую руку, слегка подрагивающую на соседнем подлокотнике. Аккуратно повернул голову в сторону парня, поджав губы, и встретил распахнутые почти черные глаза, тут же сменившие свой цвет под медленным взмахом густых ресниц.       – Держись, – Джастин почти не узнал свой голос. – Продолжай бороться, Дилан.       Дилан лишь молча кивнул в ответ.       – Нет, ты не понял, О’Брайен, – снова едва охрипший голос, приглушенный бесконечной работой дворников, жужжащих по ту сторону лобового стекла. – Ты нужен мне. – Откровение, вырвавшееся откуда-то из глубины, сопровождающееся вдруг напрягшейся ладонью, все еще накрывающей кисть Дилана. – Ты нужен мне здесь.       Взгляд О’Брайена на мгновение прояснился, а губы едва приоткрылись. Господи, эти глаза – этисамыеглубокиеглаза.       – Я нужен? – переспросил.       Слова давались ему с большим трудом, как и каждый вдох, который он пытался сделать полной грудью.       Джастин кивнул, пытаясь сдержать вдруг нахлынувшие эмоции и кусая себя за внутреннюю сторону щеки. Вгрызаясь с такой силой, что сквозь сжатые губы можно было услышать хруст искусанной кожи.       Вдалеке показались первые дома и фонари, тускло освещающие и едва просматривающиеся сквозь проливной дождь. Автомобиль сбавил скорость на подъезде к огромной вывеске с названием города.       – А куда мы едем? – голос Дилана прозвучал настолько тихо, что сердце сжалось до размеров песчаной крупицы, а скулы болезненно свело.       Дилан терял память, а вместе с ней и самого себя.       Баннер зеленого цвета был уже в нескольких метрах от приближающегося автомобиля, когда Джастин зацепил краем глаза выцветшие белые буквы на нем, сложившиеся в название города. Они вернулись в Кенмор.       […]       – Дилан, прошу тебя, ты можешь просто выслушать меня?       Джастин оборонительно выставил руки перед собой, будто защищаясь от нападавшего на него молодого парня, внезапно пришедшего в ярость от уведенного из окна машины знакомого дома.       – Какого черта здесь происходит, Бибер? – удивительно быстро наполнившие мужское тело силы, которое все равно немного покачивалось после каждого шага, также быстро покидали его после каждого сказанного слова.       Его буквально раскачивало на месте. Дилану приходилось придерживаться за капот, когда он обходил машину, следуя в сторону дома, где некоторое время назад проживал Джастин. Парень же в это время уже стоял на крыльце, пытаясь открыть дверь, но ключ никак не попадал в замочную скважину.       – Ч-черт, – шикнул себе под нос, глубоко вдыхая влажный воздух и прячась от настырных капель осеннего ливня.       И вдруг возле уха.       – Помочь?       Джастина буквально впечатало в дверной косяк. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, чей именно это был голос. Внутри все моментально похолодело, словно каждую клетку тела окатили ледяной водой страха.       Волосы на затылке шевельнулись, а в следующее мгновение входная дверь распахнулась, и Джастин буквально влетел в темный коридор, ощущая резкий толчок в спину. Внутри ничего не изменилось, кроме того, что сейчас в этом доме находиться было еще менее безопасно, чем месяц назад.       Желтая полоска света от фонаря рядом с домом пропала с пыльного покрытия пола также быстро, как и появилась мгновением ранее. Дверь закрылась, и темнота полностью поглотила помещение.       Джастин пытался перевести дыхание, привыкнуть к темноте и собрать все свои мысли в кучу, что он может сделать здесь в одиночку, когда услышал сзади себя хриплый удушающий кашель.       – Джастин, боже…       Дилан стоял на коленях, прижимая одну руку к щеке, а второй держась за что-то сбоку от себя. Предмет в темном углу Джастин рассмотреть не успел, сразу рванул к нему, тут же нащупывая очертания худого лица и поднимая его на себя.       Одна вена тронула границу волос рядом с ухом.       – Джастин, уходи, пожалуйста, – обессиленный шепот и крепко сжатое запястье в мужских ледяных пальцах. – Я умоляю тебя, пока не стало слишком поздно.       Прошу тебя, заткнись! Я сам не понимаю, что делаю!       – Ошибаешься, Дилан, – губы настолько близки. И пусть их невозможно разглядеть в темноте, но рваное дыхание, обжигающее его собственные губы, говорит само за себя. – Ты даже не представляешь, насколько уже поздно.       Джастин врезается губами в распахнутый мужской рот, ловя попытку разорвать эту жизненно необходимую им обоим связь. Это как настырно отталкивать от себя спасательный круг, находясь в открытом океане и не умея плавать.       Джастину давно казалось, что он уже утонул во всем этом. Во всех этих прикосновениях, почти незаметных ухмылках и губах, которые всегда забирали все его внимание. Когда это успело произойти Джастину так и не удалось понять, момент выскальзывал из рук, как песок из ладони на открытом ветру.       Все это давно перестало быть похожим на реальность.       Двигает губами и ныряет только глубже. Теряется там – внутри этого. Натыкается на мягкий язык и чувствует, как прошибает все тело и дико ноет в грудной клетке.        Сминает, въедается так, словно боится очнуться и вдруг понять, что это все происходит не с ним.       Отчаянно бросаясь в этот омут по самые уши, если от него вообще что-то осталось. Кажется, уже давно нет.       А в уголках глаз настырно жжет сквозь закрытые веки.       Пожалуйста, останься со мной. Прошутебя,останьсясомной.       Сколько несказанного может остаться здесь – в этом доме и в этом самом моменте, когда губы раскрываются навстречу друг другу и Джастин чувствует, как короткие ногти слегка царапают кожу на его запястьях, даже сейчас отдаваясь где-то внизу живота теплой волной.       Но момент заканчивается слишком быстро, потому что грудь сотрясается от немых всхлипов.       А внутри – невозможный страх. И вопрос, который не дает спокойно спать последние несколько дней – а что, если не получится?       – Джастин, я…       Но Бибер лишь снова подается вперед, жмурясь так сильно, что из-под ресниц все же что-то выскальзывает, оставляя мокрый след на правой щеке.       Рваный вдох. – Я знаю, – облизывает губы, отстраняясь и поднимаясь с пола.       Знаю.       Протягивает руку и сразу тянет на себя неуверенно стоящего на ногах парня, не выпуская из своей ладони крепкое запястье и делая аккуратные шаги в сторону гостиной. Буквально ведя за собой.       Пожалуйста, доверься мне.       – Мне здесь не очень комфортно, – брюнет мнется на месте, опуская взгляд под ноги и натыкаясь на сплетенные мужские пальцы, на мгновение даже смущаясь от этого. – Джастин, для чего мы…       Сколько несказанного.       Слова тонут в темноте и тут же растворяются.       Пара мгновений, и они уже оказываются напротив зеркала в гостиной, которое отражает два мужских силуэта, освещаемых тусклым светом уличного фонаря, пробиравшегося через не до конца задернутые шторы. Джастин переводит взгляд в сторону телевизора, натыкаясь на коробку, прикрытую тонкой тканью, и ощущая толпу мурашек вдоль позвоночника.       Он помнил тот вечер, теперь помнил его полностью. Как поднял эту ткань и как увидел за ней кровавые глазные яблоки, после чего кричал так, как никогда, наверное. А после – губы. Самые нужные.       Удивительно, насколько ясно сейчас этот вечер был перед глазами.       Слова просились, но Джастин держался. Может быть, уже из последних сил.       Дилан должен был сам все понять. Он должен был прийти в себя, хотя бы на долю секунды. Джастин так на это надеялся, иначе все это было зря.       «Разрушить или переломить коридор может лишь личность, его создавшая».       Дилан стоял у зеркала, как вкопанный, и всматривался в темноту позади себя. Так пристально вглядывался, совершенно не осознавая происходящего. Пальцы подрагивали, перебирая рукава теплой кофты.       Давай же, умоляю.       Дыхание Бибера перехватило, кажется, несколько вдохов он даже пропустил, когда темные глаза сузились, а ноги сделали неуверенный шаг ближе к зеркалу.       – Проклятье! – громко, разрывая мертвую тишину.       Резко хватаясь рукой на широкую раму зеркала и оказываясь впритык к своему собственному отражению. И наблюдая, как синяя вена скрывается под волосами, одним из ответвлений сосудов вскользь касаясь нижней части виска.       И Дилан больше ничего не слышит. Ни оглушающего крика Джастина. Ни своего собственного задушенного всхлипа.       Боль прибивает ржавыми гвоздями к деревянному полу, когда он различает в отражении очертания прихожей и небольшого зеркала, прикрученного у вешалки ровно за своей спиной. И едва уловимой тени.       Новая волна окутывающей всего тела боли откидывает на много лет назад, подобно проигрывателю, крутящему виниловую пластинку в обратную сторону. Воспроизводя звуки из фильма ужасов.       Перепонки практически разрывает изнутри. Кожа покрывается испариной.       Он снова ребенок в одиночной палате. Снова забинтованная голова и распухшее лицо в отражении зеркала. Снова разбросанные рисунки на кровати и мокрая от слез подушка.       Попытки найти друзей хотя бы в своей голове. И внезапное движение в отражении окна за спиной.       – Прекрати это, прошу, – мужской голос, смешанный со слезами. – Джастин, ты нужен мне. Так сильно нужен сейчас!       И сердце сжимается с такой силой, что его уже не вернуть к прежней форме. Глаза печет и ноги уже почти делают этот самый неверный шаг, но что-то останавливает. Хватает за плечи и отшвыривает на несколько месяцев назад.       Преследуешь меня?       У тебя красивые глаза.       Ты действуешь, как лекарство.       Я соскучился.       Сгораю с тобой потому, что это того стоит.       Калейдоскоп крутится настолько быстро, что смешивает все в один клубок. Такой яркий, почти ослепляющий.       Странные воспоминания. Самые лучшие.       Набатом. Оглушающим криком. Почти озарением. Влюблен.       Джастин словно оживает, выплывая, хватая ртом густой холодный воздух.       – Я здесь, Дилан, – четко, смакуя.       Пробуя это сочетание букв на своих губах, словно впервые.       – Я здесь.       – И он тоже.       Дилан шепчет, судорожно вглядываясь в свое собственное отражение. Пытаясь успокоиться. Заставить себя.       Смотрит так пристально, что вся кожа Джастина покрывается мелкой сыпью мурашек. Кажется, еще мгновение, и Дилан провалится в это зеркало, как в воду.       – Он сзади, я чувствую, – шепот едва уловим.       Бибер не отрывает взгляда от испуганных до невозможности темных глаз. Он уверен, что еще никогда не видел настолько густого страха.       Шею Дилана обвивают густые заросли иссиня-черных толстых вен, подобно лианам. И ступни тут же тонут в ледяном болоте, отчего моментально сводит пальцы ног.       Он душит его.        – В отражении?       – Да, – беззвучно. Задыхаясь.       – Дилан, сейчас.       Мгновение. Всего чертово мгновение – либо сейчас, либо никогда. Такая банальная, но прописная истина. Джастин хватает с ближайшей полки металлическую шкатулку, размахиваясь.       Сейчас. И.       Звон проносится по всей улице.       Такой, что сводит каждую мышцу тела и разрывается эхом в больной голове.       Глушит. Прибивает к полу. Заставляет плотно прижать ладони к ушам и спрятаться в самый дальний угол. Отдающийся далеким ревом, словно кто-то открыл дверь в преисподнюю и позволил одному из демонов высунуть голову.       Дилан падает на россыпь осколков, упираясь порезанными ладонями в поверхность пола, все еще освещенного тусклой полосой уличного фонаря. Хрипя, заходясь в забивающем кашле.       Находясь в таком положении еще неизвестно сколько времени, постепенно начиная содрогаться. И теряясь в собственной дрожи, когда страх постепенно отступает и с ног сбивает горькое отчаянье.       Вздрагивая и почти шарахаясь от прикосновения холодной ладони где-то между лопаток, но потом все же утыкаясь носом в мужское плечо.       Самое нужное, конечно.       И позволяя себе одну, казалось бы, такую банальную слабость.       Наконец по-настоящему дать волю долгожданным слезам.