Для чего я живу

Ушел. Я судорожно вздохнул и оперся спиной на фасад старого замшелого здания. Этот спальный район я знаю лучше, чем дорогу к своей комнате. Внутри все обожгло каким-то приятным, ненастоящим огнем. Я смущенно опустил глаза вниз, взглядом скользя по щебенке и камням, погружаясь в самого себя под ритмичный марш моего сердца. Ведомое тем самым огнем, запылало лицо, наверняка я стою уже весь красный. Если бы я только мог… Улыбаюсь. Нет, я не могу, не могу подойти к нему и сказать, что люблю, я не могу просто даже подойти, если говорить об этом. Но все равно я счастлив. Именно сейчас, когда увидел, как он быстрым и привычным для себя жестом ввел пятизначный код в дом и погряз в прохладной темноте. Почему прохладной? Потому что с этой стороны немного холоднее, чем со стороны другой улицы, куда выходят его некоторые комнаты. Я не был у него дома, не бродил по коридорам, не вдыхал его запах, однако часто ошивался поблизости, посему имею представление о том, как примерно все обстоит. Мимо проехала машина, прошелестев по дороге шинами. Я вздрогнул, и тут же на меня накатило осознание, и все то счастье, если оно было таковым, испарилось так же внезапно, как и появилось. Те камни, в которых я застрял глазами, показались мне омерзительными, а место, где стою и где наверняка уже протер дыру своей спиной, стало для меня чуть ли ненавистным. От живота, по кишечнику, где-то в желудке и выше вспыхнула злоба. Словно жадный зверь, она поедала меня изнутри и в итоге добралась до бешено бьющегося сердца. Словно солью, в носу неприятно прошлись мурашки, а глаза помутнели от набегающих волн слез. Ненавижу. Ненавижу каждый паршивый день, что я провожу. Неважно где, я просто ненавижу. Ненавижу то, что я никто, что такое пустое место как я стоит еще поискать. Ненавижу то, что я влюбился в него, ненавижу то, что каждый день забиваюсь в угол своей вонючей квартиры и тихо ною, как брошенный пес. Ненавижу постоянно следить, ненавижу собирать его вещи, случайно оставленные без присмотра, ненавижу, ненавижу, ненавижу. Я выпрямился, но голову не поднял, мне было слишком противно смотреть в лица прохожих, что будто всем своим видом хотят сказать, какой я мерзкий. Отчетливые, шумные шаги картечью раздавались в моих ушах, лопая барабанные перепонки. Той самой щебенки стало теперь будто бы безумно много, так, что вязнут ноги, заставляя меня раздражаться еще сильнее. Как же мне все осточертело… Не заметив колющей боли от обветренных слезами щек, я поднял взгляд и уткнулся им в оживленный людской поток. Люди бегут, как заведенные зверюшки, что приучены только к забавным трюкам и потешной работе, вроде бега в колесе. Вон там засмеялась женщина, держа в руках огромный цветастый пакет, а пожилой мужчина, идущий рядом, лишь ласково улыбался ей. Наверное, это ее отец, а может быть, они работают вместе. Посмотрев в другую сторону, вижу семью с двумя детьми. Все такие радостные, хоть и вид немного помятый. Внутри больно кольнуло, и злость, что бурей бушевала во мне, осела на дно солнечного сплетения, давя и вызывая приступы надоевших, слабых слез. Некому подать руку, никто не обнимет, не с кем пройтись по улице вот так же, радуясь всему на свете. Если наверху, выше наших грязных голов, есть Бог, то он нарек меня Иудой рода человеческого, без разбирательств и веских причин, когда я был еще слишком юн, чтобы противостоять этому проклятию. Что бы я ни делал, все избегают меня как чумы, как страшной напасти, тыкают пальцами и бросают в меня камни, и еще не было такого человека, что встал бы на мою защиту. Вдалеке загудела машина. Запищал пронзительной трелью светофор, и я опомнился лишь только на последние секунды зеленого света, твердо решив, что успею. Мне нужно было домой. Домой, в мое убежище, где я смог бы дать волю своим ненужным чувствам, пройтись лезвием по ноющим нервам, дать отдых постоянно думающей голове. Моторы машин грозно взъелись, и на середине большого проспекта я понял, что мой путь освещает красный свет. Движение началось. Некоторые еще стояли, чтобы дать мне время уйти, а я встал. Паника, опухолью засевшая в моем горле, переломила хребет, вдавливая ноги в горячий асфальт. Гудки посыпались в мою сторону, и это дало мне еще немного сил. Подгоняемый, я вышел из оцепенения, но до конца проспекта не добежал. Перебегая одну из встречных полос, на которой уже давно было возобновлено движение, я увидел лишь только те самые шины, которые шуршали около его дома. ЕГО дома. Мне было не больно поначалу. Это как первая стадия ожога, ты еще не совсем понимаешь что произошло, поэтому ты можешь не заметить небольшого красного пятнышка, что только потом начинает вздуваться и жечь. Так и я не понял вначале, что бампер машины прошелся по моим ногам, по мне, откинув в сторону, как тряпичную, сломанную куклу. Только потом меня окатило жидким, раскаленным металлом боли, отчего легкие наполнились воздухом как паруса и тут же сдулись от моего крика. Я ударился о фонарный столб и упал навзничь, в судороге плача и захлебываясь собственным ревом. Ничего не видно, в голове стоит один только шум, я пытаюсь позвать на помощь, пытаюсь вытянуть руку, чтобы ухватиться за кого-то, но все тело сковывает агония, и я уже не кричу, я лишь как рыба, немо раскрываю рот и слепо оглядываюсь по сторонам. Внезапно, где-то на уровне границы моего подсознания и реальности, вижу фигуру, контур высокого человека, что стремительно преодолевает это ментальное расстояние меж нами. Это мужчина. Он что-то говорит, наклоняется, и я вижу его лицо четче. Почему-то мне кажется, что это он, именно он, и я шепчу его имя, погружаясь в спасительную пелену обморока. Мне уже не больно. Белый свет режет глаза, хуже, чем кислота выедает кожу. Солнце не греет, оно просто светит в окно, стеклянной сеткой падая на пол и разбиваясь солнечными зайчиками по одеждам и одеялу. Мне мягко, тепло и даже вполне спокойно. Смотрю на облака, на крыши домов, что стайкой пугливых воробьев прижались друг к другу, образуя путаницу улиц. Где-то далеко запищал какой-то предмет, и, встревоженный, я ищу источник звука. Как оказалось, он пищал постоянно, просто я этого не замечал. Большой непонятный аппарат, удобная койка, капельница… Что я тут делаю? Хотел было сесть, но ноги пудовой тяжестью лежали на кровати, дышать было тоже трудно, и я ошарашено шарил глазами по сторонам в поисках ответов. На тумбочке увидел свой телефон. Помятый, скорее всего отключенный. На улице сработала сигнализация, и я широко уставился на этот покореженный кусок железа, фрагментами, а затем и полной, яркой картиной воспроизводя произошедшее. Жарко, стало ужасно жарко, от жажды потрескались губы, и тревога овладела мною. Там было что-то еще, в самом конце, что-то такое… Дверь хлопнула о косяк, но по ощущениям о мою голову. Я почти что заплакал от этого звука и посмотрел туда. Сердце разорвалось на части, когда я вспомнил. Тот самый высокий человек, все ближе и ближе, мне становится страшно. Теперь не убежать, не спрятаться, мне стыдно. Мурашками по телу, так необычно, так пошло и до чертиков приятно, в мой слух входит тихое и мягкое… – Юн Бум?