у каждого должен быть дом

      Ира слишком часто напивается. Пьёт больше, чем Антон, а это уже перебор. Глотая бокал за бокалом обжигающей жидкости, она громко смеётся, старась забыть. Говорят, в алкоголизме можно утонуть. Уж лучше тонуть в вине, чем в лучшем друге парня, чувствуя вину перед ним. Спасение утопающих дело рук самих утопающих.       Антон пожимает плечами, выдыхая в трубку устало-заботливое: «прости, солнце, не могу, давай я вызову тебе такси».       А Арсений срывается по первому звонку. Чтобы грубо заткнуть пьяных подруг с их буйными протестами, накинуть куртку на хрупкие плечи и затолкать в автомобиль.       Прохладный воздух из полуоткрытого окна успокаивает, как и цепкие руки на плече и талии. Арсений что-то сосредоточенно высматривает на дороге. Его лицо серьёзно и мужественно. Он, чёрт его подери, сейчас выглядит потрясающе сексуальным. И рядом с ним Ирина впервые чувствует себя защищённой.       Что бы там нe кричали феминистки на каждом углу, уверенная мужская рука и полная готовность решить любую проблему нужна каждой. А Арсений именно такой.       Почувствовав невероятную нежность к этому человеку, Ира прижимается к нему настолько сильно, насколько может, выказывая свою любовь, стараясь запомнить это мгновение, впитать в себя его тепло, его запах, его редкую заботу. Голова кружится. То ли от опьянения, то ли от его крышесносного парфюма.       Едва машина останавливается, Ира выскакивает из неё, падая на колени и, подобно любой жалкой шлюхе, сблёвывая на серый асфальт. Попов срывается следом, кинув на скоро купюру водителю. Садится рядом на корточки, убирает волосы назад, гладит по голове, шепча что-то успокаивающее. Арсений подхватывает девушку на руки, занося в дом. Сразу идёт в ванную.       Расстёгивает молнию на платье, шепча что-то нежное, поглаживает бархатную кожу, снимая бюстгальтер и трусики. Ира заходится в беззвучных рыданиях — настолько болезненны прикосновения. Ира безвольная и слабая. Ира убеждается в этом раз за разом, слыша от Шаста уверенное и спокойное «на колени»… Она из пассивов. — Тише, солнышко, тише… — Арсений мягко поглаживает плечи, целует за ушком, спускается блуждающими руками на грудь, прижимает к себе. Она не сопротивляется, у неё нет на это сил. Попов включает воду, опуская в нeё безотказное тело. — Нет лучшего лекарства, чем горячая ванна, — целует в лоб, вытирая тёмные разводы от туши на щеках. Выливает на руки гель для душа. Мягко проводит рукой по внутренней стороне бедра, животу и упругой груди, слегка сжимая соски большим и указательным пальцами. Ира цепляется за бортики ванны до побеления костяшек.       Воспоминания убивают. Кузнецова помнит чужие руки и губы на своём теле. Помнит страсть, с которой она желала обоих, помнит, как восхищалась их красотой. Они слишком потрясающе смотрятся вместе. Помнит, как желала их обоих, таких прекрасных и запретных одновременно. Помнит, как извивалась между мужскими телами. Помнит, как казнила себя за то, что они втроём наделали. Как неловко прятала глаза от Антона. У обоих слишком много вопросов, но появилось бы ещё больше, начни они озвучивать их.       Арсений вынимает девушку из ванны, укутывая полотенцем, словно ребёнка. Несёт на руках в спальню, укрывая тремя одеялами, и долго сидит, обнявшись с ней, пока девушку не перестаёт трясти.       Она засыпает на его плече за час до прихода Шаста. Всё это время Арсений разглядывает длинные ресницы, покрасневший нос и выступающую венку на лбу. Хоть во сне её лицо безмятежно.       Арсу хуёво. Арсу до безумия, блять, хуёво. Хуёво от осознания того, до чего они довели Иру своими игрищами. Она выглядит разбитой и сломленной, а это уже не смешно.       Ручка двери опускается до упора, и в комнату входит Шастун. Он понимает ситуацию с полувзгляда. Лишь как-то задумчиво опускает капюшон и облизывает губы. Арсений говорит чуть слышно. — Что мы наделали, Шаст? Что мы, блять, наделали…