Королёк

Мэдисон, Висконсин, 2017 год.

      Я помню, как появилась у меня эта книжонка с разлинееными листами. Учительница литературы вручила мне ее в качестве подарка на день рождения для записи эмоций. Тогда я не знала, зачем вообще записывать то, что я чувствую, и поэтому со времен четвертого класса и вплоть до сегодняшнего дня я не сделала в этом дневнике ни одной заметки. Я нашла его совсем недавно, сегодня утром, когда разбирала старые коробки, к которым не решалась прикоснуться примерно месяц. Эта мысль с написанием истории моей жизни пришла мне в голову наверное потому, что я слишком сильно соскучилась по необыкновенно пахнущим розовым кустам в саду тети Дженны, старым маминым платьям и бесконечно веселым временам, которые я провела в гостях у тети Джо.       Мой отец был военным офицером. Его так часто переправляли в разные концы страны, что мы с мамой бывало не видели его месяцами, а то год и два… И вот, когда пришло известие, что папу отправляют из родной страны в сторону Турции, то он не смог отговорить маму от безумной идеи тащиться за ним со мной на руках. Я была слишком мала, чтобы запечатлеть все моменты в своей младенческой памяти, поэтому большую часть поездки по жаркой стране, наполненной чинарами и ароматными маслами я не очень помню. Но все же кое-что сохранилось в моей голове.

Стамбул.

Там мы жили в большом просторном доме, он мне очень нравился, так же как и сам город. Там всегда было тепло, солнечно, было много абрикосов, халвы и рахат лукума.       Но почему-то в скором времени мы снова переехали. На этот раз в маленькую деревушку Чирали, в дом у моря. Отец сказал, что опять все из-за службы, но я то догадывалась, что это все из-за болезни мамы, которая с каждым переездом прогрессировала все больше. Наверное, маму можно было вылечить, но там где мы жили не было необходимых медикаментов.       У моря ей действительно стало легче: она почти перестала кашлять. Но я видела, что ей все равно плохо, что она нехорошо себя чувствует. Ох, если бы я тогда знала, что любой день может стать для мамы последним, я бы больше проводила с ней времени, вела бы себя куда лучше и уж точно бы не обижалась на нее по пустякам.       Мне было четыре года, когда мама умерла. Ее похоронили на чужбине, прям там, в Чирали. Папа был уверен, что мама бы не захотела уезжать из этого чудесного места, поэтому наплевал на мнение остальных и выполнил последнюю, непроизнесенную вслух, просьбу любимой жены. А ведь я даже почти не запомнила ее лица, будто ее и не существовало никогда. Все случилось так странно и быстро, что нормально соображать, если так вообще можно выразиться для описания четырехлетнего ребенка, я начала только в доме тети Дженны и бабушки Лили, в Лос Алтос Хиллсе, штат Калифорния. Там в первые дни моего пребывания было столько народу, сколько я не видела никогда в жизни. В силу своего возраста, я не понимала для чего они все собрались в особняке Сальваторе, но что-то не давало мне покоя в тот момент. Я расспрашивала у отца, что же все-таки произошло с моей ненаглядной мамочкой, на что он просто молчал и пытаясь скрыть слезы, выдавливал измученную и далеко не искренюю улыбку. В общем, от него ответа я так и не добилась, хотя внутренний голос подсказывал: «Тут что-то не так!»       Помню, как сидела в коридоре, пока большая часть гостей находилась в огромной зале с украшенным столом. Мне есть не хотелось, да и я там, среди взрослых, озадаченных чем-то важным, была не к месту.       За окном радостно пели птицы. Да, радостно… Несмотря на то, что все здесь грустные, погода была слишком хорошей. Наверное, бог не разделял мук людей. — Елена? — послышалось с боку и я подняла голову, встречаясь взглядом с Деймоном.       Это был старший сын Дженны и Маркоса. Он так сильно отличался от своей сестры, что мне казалось будто они и не родные вовсе. — Почему ты тут сидишь одна? — Я… — открыла было рот я, но меня перебила Валери — его младшая сестра. Мы были с ней одного возраста, но она почему-то была намного глупее меня. — Деймон, не надо к ней подходить, ты что! Она ведь заразна! — начало вопить вредное существо, с враждебностью глядя на меня. Девочка схватилась руками за локоть брата и стала оттаскивать назад, подальше от меня. — Но Валери, чем она заразна?! — одарил девочку изумленным взглядом брат, так и не сдвинувшись с места — У нее мама умерла!       Эти слова Валери так сильно тогда задели меня, что я до сих пор помню это ужасное саднящее чувство в моем крохотном сердечке и встревоженный взгляд Деймона. В тот день я поняла, что-то, что не смог сказать мне мой отец, сильный и мужественный офицер, сказала Валери. Всего лишь четыре ужасных слова из уст четырехлетнего ребенка причинили мне столько боли тогда.       Наверное, если бы не это событие, произошедшее в коридоре, то я бы совсем по другому относилась в будущем к детям этого дома, да и к взрослым тоже.       Я делала все, чтобы заглушить боль. Несмотря на свой возраст, я держалась довольно хорошо. У меня получалось скрывать печаль и лживо улыбаться. Это мне очень помогло в жизни.       Я была так капризна и шкодна, что бабушка с тетей не успевали следить за мной. Бабушка все время ругалась вслух, не забывая припоминать всем окружающим, что моя мама умерла, после того, как связалась с моим отцом.       Да-да, Лили была категорически против этого брака, но Миранда ушла за Грейсоном из семьи. Ей было все равно что будет дальше, главное, что она любила папу и знала, что у них обязательно будет ребенок — дочка. Да и Дженна была недовольна тем, что ее сестру оставили в чужой земле, будто это нормально. А Лили вообще предпочла не видеть отца, вторя, что это он виновен во всем. Ох, сколько же суеты я им устроила.       После поминального вечера в нашей большой столовой, папа с дядей Маркосом ушли в кабинет дяди и плотно закрыли за собой двери. Точнее, они думали, что плотно, на самом же деле, я заметила небольшую щель меж двух дверц. И конечно же, я подслушала. Я не могла пройти мимо, я бы просто не простила себе этого. Ведь во все следующие разы, когда папа приезжал, мне так ни разу и не посчастливилось вновь услышать то, что происходило за толстыми стенами кабинета. — Знаешь, Маркос, я не возьму, — послышался голос Грейсона и я прислушалась. — Почему? — Я не хочу брать, ты же знаешь, они мне не нужны… — Но это деньги Елены, ее мать, тетя и бабушка решили, что особняк… — дальше я не услышала, потому что меня поймали. — Елена? — за моей спиной стояла Дженна и смотрела на меня. Она сразу поняла, что я тут делаю… По телу пробежал холодок и я, резко развернувшись, со страхом в глазах посмотрела на тетю. — Дженна, что происходит? — дядя Макрос тут же оказался в дверном проеме и посмотрел на меня. — Ничего, ничего, Маркос, просто Елена решила, что дела взрослых касаются и ее тоже, — последняя часть фразы прозвучала очень строго, я это отчетливо помню. В ответ последовал заливистый и немного хриплых смех дяди, чего я точно не могла от него ожидать. — Это ничего, Дженна, — ласково улыбнулся Маркос и погладил меня по шелковистым волосам, заплетенным в косы. — Елена, — он сел на корточки и его лицо оказалось на уровне моего. — Тебе не обязательно было подслушивать, могла просто постучать и зайти, в этом доме от тебя никто ничего не скрывает. — Но вы же закрыли двери, — немного заторможенно отвечала я. — Это не значит, моя милая, что закрыты они от тебя, — мягко улыбается мужчина. — Но Маркос… — начала тетя, но он попросил ее промолчать строгим жестом руки. — Пойдем, — он поднялся и протянул мне свою огромную ладонь. — Пойдем-пойдем, Елена, твой папа должен поговорить с тобой.       Я ни на секунду не сомневалась и сразу же схватилась двумя руками за него. Он был таким большим и теплым, что я точно знала: тут я в безопасности. Маркос закрыл дверь перед Дженной, оставив ее в коридоре и теперь уже точно убедился, что нас никто не слышит. — Елена, ты что, подслушиваешь? — тут же подорвался со своего места отец. — Спокойно, Грейсон, все в норме, — улыбнулся, совершенно спокойный Маркос. — Она ничего ужасного не сделала. Садись, — Маркос обратился именно ко мне и это заставило несколько мурашек пробежать по моему телу.       Маркос усадил меня на высокий стул на против моего отца и я внимательно захлопала ресницами. — Елена, я разве не говорил, что подслушивать плохо? — продолжал мой папа, но Маркос снова остановил его, положив руку на плечо. — Я же говорю, ничего непоправимого не произошло. Не ругай ребенка, лучше поговори с ним о том, о чем говорил мне, — Грейсон тяжело вздохнул и поправил воротник рубашки. — Я оставлю вас, — дверь тихонько скрипнула и дядя скрылся из виду. — Папа, что-то серьезное произошло? — тут же догадалась я, проницательно взглянув ему в глаза. — Нет, дочь… Просто я решил, что… — я маленькими ладошками сжала край платья, что было мне немного велико, в предвкушении чего-то ужасного. — Что ты не будешь висеть на шее дяди и тети, пока я жив. — То есть я поеду с тобой? — глаза мои загорелись золотом и я спрыгнула со своего места и подбежала к папе.       Мужчина вздрогнул от этого движения, но все равно поднял меня на руки и усадил к себе на колени. — Нет, солнышко, ты не поедешь со мной… — приглушенно ответил он и только тогда я поняла, что ему очень больно. Голос был другим, не таким как обычно. Это что? Слезы? — Ты поедешь в школу-интернат или пансион, я не знаю точно как это называется, для девочек… — он поднял голову и взглянув в мое лицо, как будто пытался запомнить его. — Что? Нет! Я поеду с тобой, папа! — в моих глазах тоже появились слезы и я никак не могла их остановить. Я не позволю никому больше отнять у меня последнего близкого человека. Я была в этом уверена. — Казарменная жизнь не для девочек, Елена! — немного строго ответил папа и я тут же замолчала, продолжая лить слезы и смотреть в лицо отца. — В этом пансионе у тебя будет много новых друзей, солнышко. Там тебя научат русскому, математике, информатике, географии и еще многим предметам, очень важным и необходимым для тебя. Конечно, там будет и английский, и французский… Говорят, что в этом пансионе хорошая библиотека и что все учащиеся с уважением относятся к учителям… — Папа, — перебила его я, положив руку ему на мокрую щеку. Он, похоже, и не заметил, что все это время плакал. — Я не хочу быть одной. — Елена, милая моя, я буду навещать тебя. А каждые выходные и каникулы ты сможешь проводить здесь, в особняке. — Ты точно обещаешь не бросать меня? — я шмыгнула носом, с надеждой взглянула в его глаза и отняла руку от его лица. — Конечно обещаю, доченька. Я всегда буду рядом.

***

      Папа сидел на красивом деревянном стуле, крутя мобильный телефон в руке, а я слонялась из стороны в сторону. Через большие окна в комнату проникал солнечный свет, освещая все вокруг. Солнце было таким ярким, что глаза слезились при взгляде на засвеченное стекло.       Я огляделась, чтобы спрятать глаза от противного света; было так спокойно и безлюдно, что на секунду мне показалось, что это не школа, а тюрьма.       Но папа конечно успокоил меня, пресекая весь этот бред, о котором я не уставала лепетать по поводу и без повода, честно говоря.       Мне сразу стало ясно, что наш визит сюда, в этот самый интернат запланирован заранее. Ах, если бы я тогда точно понимала, что на самом деле меня ждет, я бы сделала все, чтобы уехать с отцом.       Вскоре в комнате появилась какая-то женщина с аккуратной прической в темном строгом костюме и с очень красивыми глазами. На вид ей было лет тридцать пять, если не больше. Она сразу мне понравилась, уж очень добрая была ее улыбка. — Здравствуйте, мистер Гилберт, я — Мередит Фелл, — она посмотрела на меня с еще более широкой улыбкой, как будто мы с ней старые знакомые и она наконец рада нашей долгожданной встрече. Женщина присела передо мной и расправила воротник моего платья, которое мне купили еще в Турции. — А как зовут тебя? — Я Елена, — влюбленно смотря в эти красивейшие глаза ответила я и смутилась, что бывало со мной редко. — Приятно познакомится, Елена, я провожу вас к миссис Локвуд, если вы позволите, — женщина снова поднялась на ноги и взглянула на лицо папы. — Здравствуйте, мисс Фелл, конечно я не против, — немного замялся отец. — Тогда идите за мной, пожалуйста.       Оказалось, что миссис Локвуд — это деректрисса сего учебного заведения и что кабинет ее находится на третьем этаже. Там было довольно уютно и, я бы даже сказала, мило. Сама же Кэрол Локвуд была стройной высокой женщиной с пшеничными волосами и огромными глазами. Как-то странно, все эти люди, которых мы с папой уже повстречали здесь нравились мне, но я точно знала, что покоя им не дам.       Пока папа о чем-то говорил с миссис Локвуд, я внимательно оглядывала все вокруг. Понятное дело, что все запланировано было заранее. С одной стороны папа заботился о том, чтобы я ни в чем не нуждалась, а с другой стороны мне могло быть там так тоскливо, что мне уже тогда не хотелось об этом думать. Ах, если бы тогда, будучи той маленькой Еленой я правильно понимала слово «интернат», я бы возможно попыталась сделать все, чтобы выбраться оттуда пока не поздно. И все же папа продолжал общаться с Локвуд, видимо договораваясь о каких-то чрезвычайно важных вещах, а я же бродила по кабинету, любопытно трогая все руками, потому что мной одолевала скука. В один момент я дошла до небольшого камода со стоящими на нем разными красивыми фигрукакими. Все они были красочные, яркие и веселые. «Наверное, эта миссис Локвуд, большой коллекционер…» — подумалось мне тогда. Но больше всего мое внимание привлек цветочный горшок. Да, самый обычный горшок с красивыми цветами, название которых я не знала. Он был расписан какими-то дорогими красками, а сверху них были посыпаны блестки, которые наверное меня так и привлекли. Стоило мне прикоснуться к нему, чтобы повернуть и рассмотреть получше, как он тут же упал на пол и с характерным треском рассыпался в пух и прах.       Почему-то было больше всего жаль цветы. Ведь я их тогда оставила умирать. Земля рассыпалась, а горшок было уже не склеить. Папа тут же рванулся ко мне, со строгим взглядом и желанием как можно быстрее провалиться сквозь землю, но миссис Локвуд схватила его за локоть, успокаивающе улыбаясь. — Не беспокойтесь, мистер Гилберт, это всего лишь горшок.       Да… Всего лишь горшок… Ах, сколько еще всего мне предстояло разбить в этом пансионе.

***

Лос Алтос Хиллс.

      В общем и целом папа договорился с Локвуд, и они вместе решили, что для меня самой лучше будет, если мое обучение начнется со следуюшего года. Ну, а все это время до начала учебных денечков, которые мне предстояло провести, словно птица в клетке, я была вынуждена развлекать себя компанией соседких ребятишек во дворе тети Дженны. Хотя, эти детишки, наверное, были самым важным составляющим моего счастья в тот период времени. Ведь я осталась на попечение бабушки и сестры моей покойной матери. Они меня безусловно любили. Мне иногда даже казалось, что Дженна действительно больше любит меня, нежели Валери. А что насчет Валери, так та меня на дух не переносила. Все время вопила, как заведеная, что я в особняке чужая. Как же я тогда смеялась над ней. Как же я была уверена, что ее слова никогда не станут правдой. Выходит, зря.       Сколько себя помню, всегда была капризной, шаловливой девчонкой. Что только не пыталась сделать с моим поведением бабушка. Только все было зря. Я лазала по деревьям, вымазывалась в грязи, все время таскалась с оравой детей, возглавляя их армию и никогда не уставала влезать во всякие приключения. Помню, как бабушка все время обращалась к умершему дедушке с мольбами «забрать ее скорее, чтобы не видеть это чудовище, которое оставила ей их дочь». Как нистранно, но ее слова ничуть меня не огорчали, я бы даже сказала, они меня веселили, давали больше энергии и фантазии для новых проказ.       Не прошло и дня, чтобы женщины этого дома успокоились забыв про меня. И если я все-таки хоть на секунду затихала и никто не слышал шума, то тут же начиналась суета и взрослые разбегались по дому, ища меня и волнуясь, ничего ли не случилось. В общем, от меня покоя не было ни взрослым, ни детям… Однако, единственным человеком перед которым я смущалась или стеснялась своего поведения, но усиленно это скрывала, был Деймоном. Не знаю, что, но что-то во мне явно хотело, чтобы он смотрел на меня, несмотря на боязнь показаться слишком маленькой. Хотя тогда, я на самом деле была маленькой. Порою было слишком обидно, когда он ушел по саду с какой-нибудь заумной книжкой в руках, увлеченно читал ее и изредка кидал игривые взгляды на девушек, что приходили в гости к тёте Дженне вместе со своими мамами, а на меня не обращал никакого внимания. Как раз дошло до того, что я кинула в него каштан, попала прямо в лоб и с удовольствием наблюдала, как он морщится от боли, прижав руки ко лбу и бормоча какие-то слова, а потом убежала, снова взобралась на дерево и не слазила оттуда.       Бабушка с тетей и прислугой уговаривали меня слезть и обещали, что не будут наказывать, но все было тщетно. Я вовсе не боялась того, что мне достанется за мое поведение. Это меня, как раз таки волновало меньше всего.       Просто это дерево, такое огромное и растущее в конце сада, было моим другом. Точнее, скорее убежищем. Тут я могла быть одна и видеть и слышать все, что хочу. Понятно дело, что в этом доме от меня ничего не скрылось, кроме того, что было в кабинете дяди Маркоса… То, о чем говорили там, я никогда не могла подслушать, если только в беседу была включена и я.       В общем, тот последний год, перед упорной учебой и новым и проказами в пансионе я сделала незабываемым для всех вокруге. Все закончилось тем, что сразу после моего отъезда бабушка скончалась. Не знаю, из-за горя или радости, что я наконец уехала, но помню, что тетя Дженна долго плакала. Ее слезы были очень большими и их было так много, что мне было даже страшно смотреть на нее. Вот и вторая смерть. Может бабушку я так не любила, как маму, но со дня ее смерти родственников стало еще меньше. Все это было так печально для меня в одно время, что мне приходилось молчать дня два или три. Я все еще надеюсь, что старушка, там, наверху, не вспоминает меня плохим словом. Хотя, по большому счету я заслужила. Откладываю ручку и потираю уставшие глаза. За окном уже совсем темно, а свет на против уже совсем потух. Кажется, что я тут одна, совсем одна, наедине с дневником и ручкой. Почему это, так забавно думать об этом?!