all this

Тодороки не представляет, как он выглядит или как он должен выглядеть — у него есть прожжённая страданиями фамилия, родительские квирки и чёрное болото в зеркалах. Тодороки не представляет, как выглядит или как должен или существует ли он вообще, потому что короткие взгляды, брошенные на витрины, стёкла проезжающих мимо машин — он уже молчит про зеркала, — выедают изнутри всё шипящей серой тьмой. Наверное, думает Тодороки, он слишком ужасен, раз никто к нему не подходит в садике. Или улыбка у него недружелюбная, или бинты всех отпугивают, или просто уродец, которому боятся об этом сказать. В младшей школе он плачет по ночам, потому что мальчики и девочки играют вместе, улыбаясь друг дружке и держа друг дружку за крохотные ладошки, и никто не зовёт его в какое-нибудь детское кафе, посидеть после уроков, или поиграть в снежки или просто подходит. Никого. Лишь чёрная рябь в зеркалах, плывущая бензинными пятнами по серебристой поверхности. В средней его это почти не волнует. Он помнит, как ощущаются бинты на глазу, как стягивают волосы на затылке, как скатываются на ухо, как всё под ними чешется. Как не видно мир одним глазом. Бинты не кладут просто так, не стягивают просто так голову, не заставляют уши чесаться, бинтами прячут, за бинтами скрывают — и к тринадцати Тодороки уверен, что бинтами скрывают лишь что-то уродское. Как только он замечает, что кто-то смотрит на него — уже рефлекторно, на уровне инстинктов выживания, уже в подкорке, высечено, впаяно, невыдираемо, — Тодороки тут же отворачивается и закрывает ладонью левый глаз. Всем интересно, что же это такое, откуда такая красота, почему глаз на месте, больно ли это, — но никто не спрашивает напрямую, все боятся к нему подойти, никто не рискует, и все просто шепчутся по углам, кидая косые взгляды. Тодороки хочет иметь много рук, чтобы закрывать себя целиком за ладошками, как в детстве, когда играешь в прятки, но к четырнадцати он подавляет рефлексы и больше не отворачивается. Не тянет ладонь к лицу, не дёргается, не отворачивается. Хоть и рука незаметно дрожит, подрываясь подняться, спрятаться, защититься. Героем не стать, если боишься людей. К пятнадцати Тодороки учится думать, что дело не в том, что отражение в зеркале кривое, неправильное, не в том, что ему не повезло родиться с ненормальным лицом и получить звёздочку-шрам на глаз, над самой скулой и до корней волос, а в том, что он просто не тот, который кому-то сдался бы. Никогда никому, он учится этому к пятнадцати, втирает в запястья простыми карандашами, вгрызает в сетчатку исписанными листочками, вырванными из тетрадей с конспектами. Никогда никому. Даже себе, потому что зеркало старательно не хочет показывать, кто же прячется там, за вечно ненужным. За вечно неправильным. За вечно тем, чья фамилия Тодороки и чьё имя произносилось лишь с плачем или криком. Он хочет, чтобы его имя произносили мягко, радостно, с надрывом на чёртово восхищение — в отнюдь хорошем смысле, — и без криков. В пятнадцать он уверен, что возьмёт собственное имя, данное ему ублюдком и сломленной, как геройский псевдоним, чтобы смыть грязь хотя бы с этого. Это как проклятие ломающихся рук, но проклятие по жизни, по имени, и он надеется, что сможет спасти хотя бы безнадёжно утерянное "Шото" с нежными интонациями, когда мама гладила его по голове. К началу учёбы в старшей он почти забывает, что изредка можно оглядываться в зазеркалье, чтобы просто удостовериться — с него это не смыть. Себя ему не спасти, хотя бы потому что единственный, кто рискует подойти к нему на вступительном, оказывается тот, кто возненавидит его. Тодороки это не волнует. Его ничего не волнует, он просто хочет стать героем. Героем, чтобы спасать людей, чтобы спасти своё имя, но никогда не быть способным спасти себя самого. Только это не требуется. Потому что спасение находится слишком близко. Он возвращается домой после первого дня — и ему не нравится в школе. Не нравится, потому что никто так и не подошёл к нему, все лишь издалека глазели на него, как на восьмое чудо света — но под цирковой ареной. И спотыкается, когда видит своё отражение. Сумка падает из рук, выбрасывая на пол сотни книжек-тетрадок, исписанных "никогда никому" на всех пяти языках, что он знает. За бинтами и правда прячут лишь уродство. Странно, что не спрятали его лицо целиком — потому что когда-то в младшей, маленький и наивный, он был прав. Лицо у него не из лучших. Ещё и шрам звёздочкой на полрожи. Кто вообще захочет подойти к такому, Тодороки теперь понимает. И лишь ближе к ночи осознает, что видел себя в отражении. Потому что спасение находится слишком близко. Слишком-слишком близко, но так далеко. Он даже не знает, где и как искать — да и нужно ли это вовсе. Он никому не нужен и никогда не понадобится, не с таким характером и не с таким лицом, раскрашенным под шрам-звёздочку. — Эй, Тодороки-кун, хочешь сходить с нами прогуляться после уроков? Тодороки почти падает со стула. — Конечно, Мидория.