Взрывной механизм

— Я просто не могу сама его допрашивать. Ну… в смысле… я вообще не умею людей допрашивать, — на этой невеселой ноте я заканчиваю свой долгий монолог.       Результаты экспертизы я получила — из всего собранного мной полезными оказались лишь отпечатки пальцев — и они подтвердили мои догадки. Что у меня дальше по плану? Разговор по душам с тем, кто оставил свои «пальчики» на бомбе. Эрик согласился помочь мне, при условии, что я всё расскажу по дороге. И вот мы едем в Эрудицию, я говорю, а Эрик молчит. Он молчал, пока я рассказывала о своих подозрениях, молчал, пока я объясняла, как и зачем уничтожала оставшиеся следы на бомбе, и почему провела экспертизу втихаря. Он не отрывал взгляда от дороги и лишь иногда кивал, давая понять, что слушает меня. Я хочу знать, о чём он думает, но его лицо непроницаемо, словно гипсовая маска. Единственное, что я могу сказать наверняка — он не удивлён. — Я не хотела вмешивать тебя во всё это… Просто… ты единственный знакомый мне специалист по… — Пыткам, — заканчивает Эрик за меня. — Жёстким формам допроса.       Поправляю Эрика машинально, хоть и понимаю, что он прав. Я сама уничтожила все улики, мои умозаключения к делу не пришьешь, а отпечатки при желании можно легко объяснить. Даже я понимаю, что таких доказательств недостаточно, чтобы кого-нибудь разговорить. А учитывая, что стоит на кону, и какое наказание у нас предусмотрено за предательство… Да, именно пытки и понадобятся. Эта мысль приводит меня в ужас. Опускаю глаза и замечаю, что вожу пальцем по шраму на ладони. Я делаю это неосознанно. Эрик как-то обмолвился, что я всегда поглаживаю застарелый ожог, когда нервничаю или вру, и тем самым выдаю себя с головой. С трудом распрямляю пальцы и зажимаю ладони коленями. Глупо, конечно. Эрик наверняка заметил этот жест и всё понял. Он всегда всё замечает. В этом мы с ним похожи — я тоже люблю наблюдать за людьми, запоминаю повадки и мимику, пытаюсь разгадать мысли. Разница между нами лишь в том, что для меня это просто забава, а Эрик подобным знаниям и наблюдениям находит конкретное применение. Поэтому, несмотря на наши разногласия и недавнюю размолвку, я побежала за помощью именно к нему. — А ты, я вижу, ничуть не удивился, — говорю я, заправляя прядь волос за ухо, чтобы хоть как-то занять руки. — Все твои идиотские поступки подчиняются такой же идиотской логике, поэтому их легко предугадать.       Обиженно поджимаю губы, чтобы не съязвить в ответ. Для Эрика провокации — один из способов общения и добычи информации. Но мне нельзя на это поддаваться. И дурить нельзя. — Не надо считать меня дураком, Кира. Если ты хотела сохранить всё в тайне, не стоило встречаться со Стэном прямо под камерой. К тому же Стэн хреновый сообщник — он тебя сдал со всеми потрохами. — Ты его избил? — Я хотел, но этого не понадобилось, — Эрик резко выкрутил руль на очередном повороте. — Думаешь, я не понимаю, зачем ты это затеяла? Ты считаешь, что бомбу сделал кто-то из лаборатории, которой твой отец руководит. Сколько лет уже? Десять? — Пятнадцать, — шепчу я. Мне почти смешно. В детстве я часто мечтала перед сном, как было бы замечательно встретить идеального мужчину. Сильного и умного, и чтобы понимал меня без слов. И вот я сижу в машине, слушаю, как Эрик почти дословно озвучивает мои мысли и опасения, и не нахожу в этом ничего замечательного. — Фракция выше крови — ты слышала о таком? Тебе давно нужно было оборвать все связи с Эрудицией. Если твои родители окажутся замешаны в заговоре, то и ты попадёшь под удар. — Я об этом не думала, — пытаюсь откашляться и прочистить вмиг пересохшее горло. Я беспокоилась за других и даже не предполагала, что мне нужно сочинять оправдания ещё и для себя. — Ты в последнее время вообще не думаешь. — Прекрати! — я, конечно, здорово накосячила и много чего заслужила, но всему же есть предел. — Не разговаривай со мной, как с идиоткой. — А ты не веди себя, как идиотка. Твоё поведение в последние недели иначе, как идиотские, не назовёшь. Может, объяснишь мне, наконец, что случилось. — Ну… я не знаю… много всего случилось, — мямлю я, ковыряя и осматривая свой безупречный маникюр. Эрик резко сменил тему разговора, и я безуспешно пытаюсь сочинить в ответ правдоподобную ложь. — Мне просто нужно было побыть в одиночестве… Подумать обо всём.       Эрик на секунду отвлекается от дороги, чтобы посмотреть на меня. — Так вот в чём дело, — ядовито тянет он, и руки на мгновение с силой сжимают руль. Злится. — Я то думал ты бесишься, потому что тебя лишний раз шлюхой назвали. Но тут дело в другом, верно? Ты меня в чём-то подозреваешь.       Черт, неужели я так предсказуема? — Я этого не говорила. — Тогда скажу я. Что я по-твоему сделал? — Эрик закатывает глаза, изображая задумчивость. Черт, мне и так фигово, я бы обошлась без этих театральных жестов. — Назначил тебя на должность лидера, так? И для этого я убил Дерека. Заманил его в трущобы, вспорол брюхо и бросил на дороге — ну это легко, обычное дело для меня. Дальше я сговорился с другими лидерами, чтобы на совещании они проголосовали за тебя. Кого-то запугал, кого-то шантажировал — это тоже для меня плёвое дело. Что еще? Ах да, трахал тебя всё это время, чтобы ты была покладистой и делала всё как я скажу. — Эрик, хватит чушь нести. — Разве это чушь? Я даже не знал, какой я на самом деле хитрый и коварный, гений просто. Составил мудрёный план и грамотно его реализовал. Давно я так собой не гордился, — мне было бы легче, если б Эрик кричал, бил кулаком по рулю или по-другому выражал свою злость. Но внешне он выглядит спокойным, и от этого мне становится не по себе. — К слову, чтобы тебя хотя бы начали примерять на должность лидера, ты должна была дослужиться до командира. Может, я и к смерти Барнса руку приложил? Надоело ждать, когда он сам ласты склеит, и я ему помог. — Я ни в чём тебя не обвиняю. — Ну конечно не обвиняешь, я же святой. Ты даже собственного отца подозреваешь в заговоре, а меня — нет, — закрываю глаза и пытаюсь сглотнуть образовавшийся в горле ком. Всё это слишком далеко зашло. — Ну что, я красавчик, схема отличная… но ответь мне только на один вопрос. А на кой-хрен ты мне сдалась? — В смысле? — я удивленно захлопала глазами. Если Эрик хотел встряхнуть меня этим вопросом, он своего добился. — В прямом. Раз уж я такой всемогущий, думаешь, я не нашёл бы более подходящего кандидата на роль карманного лидера. Ты думаешь, во фракции нет желающих занять твоё место? Да любой лихач полжизни бы отдал, предложи я ему стать лидером. И мне не пришлось бы с ним спать и так долго ждать, или, что еще хуже, выслушивать его душевные метания. Я уже не говорю о том, что если бы я решил убить Дерека, то не стал бы привлекать к нему столько внимания, а подстроил бы несчастный случай или банальную пьяную разборку. И если бы я хотел протащить в совет безмозглую и незаметную марионетку, то не выбрал бы любовницу, живущую со мной в моей же квартире.       Мне нечего ответить. Я слишком зациклилась на себе, слишком глубоко увязла в конспирологических теориях, и не додумалась до самых логичных вопросов. Действительно, а на кой я ему сдалась? Выдуманная мной схема прекрасно работала и без меня. — Но ведь ты же голосовал за меня. — Голосовал. И не я один. Неожиданно, правда? — Интересно, почему?       Слова Эрика для меня действительно стали неожиданностью. Было время, когда я считала что недостойна даже называться бесстрашной, так что уж там говорить о лидерстве. И если в моих теориях относительно Эрика, пусть извращенная, но логика была, то как насчет остальных. Неужели кто-то из лидеров, взглянув на меня, решил, что я в состоянии управлять фракцией воинов? Глупо. — Откуда мне знать. Может, кто-то решил, что фракции не помешает немного хладнокровия и рассудительности. Что тут скажешь, здорово просчитались ребятки. — А по-твоему мне нравится это?! Я не хочу так думать, но не могу просто отмахнуться от фактов. Если в городе находят профессионально собранную бомбу, то первым делом стоит проверить учреждения, в которых обучают высококлассных подрывников. Но такая лаборатория в городе одна. Если лидером Бесстрашия становится человек, который даже инициацию сам пройти не смог, то возникает закономерный вопрос — а не помог ли здесь кто-нибудь. У меня только один влиятельный друг — ты. Это ужасно, и я не хочу в это верить, но подобные варианты нельзя не рассмотреть. Это же банальная человеческая, мать её, логика. — А как насчёт банального человеческого, мать его, доверия?       Не думала, что именно с Эриком я буду обсуждать проблемы доверия. Еще один сюрприз на сегодня. А сколько сюрпризов меня ждёт впереди? — Говорю же, я в это не верю. Я просто… не исключаю такой возможности. — Я понял.       Эрик закончил разговор — ему уже всё ясно. Я знаю, он разочаровался во мне. Чёрт, да я и сама в себе разочаровалась. Почему я всё делаю не так? Я же знала, что терпение Эрика не безгранично, но постоянно тестировала его на прочность. В моей голове всегда были сотни мыслей и слов, а на языке только дежурные фразы. Я всегда к Эрику относилась, как к мудрёной бомбе. Ни одного лишнего движения, никаких проявлений эмоций. Голова должна быть холодной. Если подумать, я никогда не обнимала его просто так, только для того, чтобы показать свои чувства. Так чему же я удивляюсь — рано или поздно Эрику должно было это надоесть.       Я знаю, что иногда искажаю факты, преувеличиваю и раздуваю мелкие проблемы до катастрофических масштабов. Но я не очень-то беспокоилась из-за этого, потому что частенько паранойя и подозрительность спасали мне жизнь. Но не в этом случае — сейчас паранойя может мою жизнь разрушить. Нужно меняться, если ещё не слишком поздно.       Как же быстро мы доехали. Я увлеклась разговором с Эриком и собственными мыслями и не заметила, как мы добрались до Эрудиции. Эрик заезжает на пустую парковку перед высоченным зданием из стекла и бетона. Моё сердце внезапно подскочило к горлу и забилось так сильно, что Эрик без труда мог услышать его сквозь рёв мотора джипа. Бля, как же я нервничаю. Я кое-как выбираюсь из машины, и мнусь на месте, не в силах сделать первый шаг. Эрик обходит машину, хватает меня под локоть и тащит вперёд по крутой лестнице. Не так давно я радостно неслась по этим просторным освещенным коридорам, а сейчас желаю, чтобы пол превратился в зыбучий песок. Чтобы я могла провалиться в него по пояс и не идти дальше.       Эрик молча дотащил меня до нужной двери и, увидев, что я ничего не собираюсь делать, перехватывает мою руку поудобней и прикладывает палец к электронному замку. Чуда не произошло — дверь отъезжает в сторону, пропуская нас в лабораторию. От искрящейся белизны у меня начинают слезиться глаза. Белые стены, белый пол, белый потолок, на этом ослепительном фоне почти не заметен седоватый мужчина в белом халате. — Привет, Клаус.

***

      Как мы и думали, в лаборатории кроме Клауса больше никого не было. Он удивился, увидев нас на пороге, но, как радушный хозяин, пригласил в комнату отдыха и предложил чай. Комната отдыха отсутствием окон напоминает буфетную в Искренности, но здесь теплее и уютнее, пусть даже места поменьше. И бомба под боком не тикает. Я сижу в маленьком кресле, сжимаю в руках чашку с горячим чаем и возвращаюсь мыслями в детство.       В моем отце всегда мирно уживались бесстрашный бунтарь и чопорный эрудит, и эту комнату, в отличие от стерильно-белых помещений лаборатории, он обустроил на свой вкус. Точнее, на мамин вкус. Может, она и не достигла выдающихся успехов в исследовательской деятельности, но только она могла различить более двадцати оттенков белого цвета. Только она могла небольшую безликую комнату превратить в филиал Чикагского музея. Она редко появлялась в лаборатории, занималась в основном вопросами снабжения и финансирования, но её присутствие ощущалось в интерьере. Она выкрасила стены в приятный бледно-голубой цвет, где-то раздобыла мебель цвета слоновой кости и специально для меня поставила в углу небольшое, но очень удобное кресло. Но всё это было лишь фоном для целой галереи репродукций довоенных шедевров, найденных ею в архивах. Работы Дали, Пикассо, Моне — отпечатанные на производственном принтере и помещенные в обычные деревянные рамы — они, конечно, не выглядели, как бесценные музейные экспонаты, но меня они всегда завораживали. Я могла бесконечно разглядывать эти картины, удивляясь, как причудливо человек может видеть мир и показывать своё видение окружающим. Я помню, как мама развешивала по стенам эти картины, рассказывая интересные факты о полотнах или художниках. Я помню, как отец, насмотревшись на работы Пикассо, сказал, что им здесь самое место, потому что выглядят они, как последствия взрыва. Я помню, что после этой невинной шутки мама игнорировала его целую неделю. Именно сюда я сбегала после уроков, именно в этих стенах прошли самые счастливые дни моего детства. Я боялась, что эти воспоминания навсегда померкнут, если Эрик замарает их кровью.       Но я зря беспокоилась — пыток не было. Эрик и Клаус сидели за столом и спокойно беседовали. Об Эрудиции, её прошлом и будущем, о перспективах развития военной промышленности и вообще о жизни. Когда Эрик принялся расспрашивать Клауса о здоровье, я чуть не начала биться головой о стену.       Наконец, Эрик рассказал о цели нашего визита, и об отпечатках, найденных на взрывном устройстве, на что Клаус даже бровью не повел. Готовился, наверное. — Это очень тревожно, но я всё могу объяснить. Все материалы и детали, поступающие в нашу лабораторию, проходят через меня. Я всё принимаю, вношу в ведомости и отправляю на склады… большую часть переключателей и контроллеров тоже мне приходится тестировать. Мои отпечатки могли остаться на некоторых из них, — поправив указательным пальцем очки, Клаус продолжает: — А еще мисс Фишер знает, я регулярно провожу инвентаризацию на наших складах. И, кстати, во время последней я обнаружил кое-что странное…       Клаус зачем-то оглядывается по сторонам и подается вперед, словно заговорщик, собравшийся поделиться важной информацией. Могу спорить, он это всё перед зеркалом репетировал. — На прошлой неделе я заметил, что некоторых деталей не хватает. Ничего особенного: кое-какие платы, пара таймеров, канистры для жидких взрывчатых веществ. Я не придал этому значения, так как на склад имеют доступ более двух десятков инженеров и лаборантов — кто-нибудь из них мог взять детали и забыть отметить это в журнале. Я не стал об этом докладывать и поднимать шум, ведь это могло отразиться на нашей лаборатории и её руководстве. Тогда мне казалось невозможным, что кто-нибудь из сотрудников лаборатории мог сотрудничать с изгоями. А сейчас… я задумался.       Вот ведь хитрожопая гнида! Он всего парой предложений умудрился объяснить свои отпечатки на бомбе, ткнуть меня носом в дерьмо, отмазаться и подставить моего отца под удар. Я сжимаю кулаки, пытаясь усмирить разрастающуюся внутри ярость. Даже удивительно, что несколько минут назад я переживала за здоровье Клауса, сейчас я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вскочить с кресла и не врезать по его наглой лживой роже. Осторожно перевожу взгляд на Эрика и вижу, что он понимающе кивает. Какого…? Он поверил в этот бред? Где же Эрик, который, по мнению множества лихачей, насквозь видит людей и умеет читать мысли? Неужели он не видит, что ему нагло врут? — В общем, я так и думал, — отвечает Эрик, делая очередной глоток чая. — Вы ничего подозрительного не замечали? Может быть, кто-нибудь из сотрудников вёл себя странно в последнее время? Отлучался с работы или общался с подозрительными людьми?       Я сильнее стискиваю зубы. Ладно, может, это тактика у Эрика такая, обманный маневр какой-нибудь. Я подожду…       Спустя десять минут я начинаю подозревать, что никакой тактики у Эрика нет, если он, конечно, не решил взять Клауса измором. От неподвижного сидения в кресле у меня начинает ломить спину, и чтобы хоть как-то размять затекшие мышцы, я добровольно вызвалась приготовить Эрику новую порцию чая. Я вскипятила воду, помыла грязную посуду, заварила чай и потратила на всё меньше пяти минут. Легче мне от этого не стало. Я ставлю перед Эриком полную чашку, сажусь в кресло и продолжаю наблюдать.       У меня нет сомнений в виновности Клауса. Если задаться целью, я смогла бы всё доказать. Рано или поздно он получил бы по заслугам. Но не возмездие сейчас волнует меня. Мой отец и Клаус — давние друзья, и сколько себя помню, они работают вместе. Мог ли отец не замечать, что у него под носом орудует предатель? Мог ли он быть таким слепцом, или все это время слепой была я?       Вскоре мне становится скучно просто слушать бесполезный словесный пинг-понг и я решаю понаблюдать за их поведением, разгадать язык тела. Например, Эрик — он расслабленно откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и с интересом разглядывает Клауса, но он слишком вежлив и улыбается больше обычного, а в Бесстрашии каждый неофит знает, что это не к добру. С Клаусом тоже не всё просто — внешне он спокоен, но еле заметно вздрагивает от резких движений или громких звуков. Он боится смотреть Эрику в глаза, однако украдкой то и дело посматривает на огромные ручищи и странные чернильные лабиринты. Со стороны Эрик и Клаус выглядят как старые приятели, но я чувствую напряжение между ними, и чем дальше, тем оно сильнее. — Эрик, — удивительно, но первой, кому надоела эта милая беседа, стала я. — Можно тебя на пару слов.       Эрик встаёт из-за стола и направляется к двери, а проходя мимо Клауса, улыбается ему и по-дружески хлопает по плечу. Какая милота. — Он врёт тебе. — Неужели? — Эрик отвечает спокойно, но в его тоне я слышу издевку, а не вопрос. — И в чём конкретно он мне врет? — Ту бомбу из искренности собрал Клаус, и я уверена — он сотрудничает с изгоями. Он может многое рассказать, если ты хорошо его спросишь.       Черт, всё идет не по плану! Я вижу, как Эрик закатывает глаза, и чувствую, что мои выдержка и хладнокровие уступает разрастающейся панике. На что я вообще рассчитывала? Что Клаус сразу же начнет каяться? Или Эрик будет бить его головой об стол до тех пор, пока не услышит такие важные для меня слова — «бомбу собрал я и действовал один». В любом случае, я надеялась, что Эрик будет на моей стороне, но он явно ведёт какую-то игру и посвящать меня в подробности не собирается. Нужно собраться с мыслями и начать обосновывать свои подозрения, а иначе Эрик просто уйдет, так и не выслушав меня. — Я уверена, что Клаус сотрудничает с изгоями. Он собирал для них простенькие взрывные устройства и, думаю, некоторых изгоев он лично обучал. Вполне возможно, он предупреждал их, когда ждать новые партии оружия. Но это не главное. Я Клауса знаю немного… он такой же, как я, — слово «параноик» так и вертится на языке, но делаю над собой усилие и не произношу его вслух. — Я хочу сказать, что если он работал на изгоев, то не позволил бы использовать себя втемную, понимаешь? Он им не доверял и наверняка следил за ними и собирал информацию, чтобы задницу свою прикрыть. А возможности для этого у него есть. Клаус не только во взрывчатке разбирается. Ещё он отличный программист и специалист по дистанционным системам слежения. Пока я училась в школе, он несколько раз влезал в электронный журнал и подправлял мои оценки или через городские камеры смотрел, что творится на улицах. Понимаешь? Он мог так же следить за перемещениями изгоев, узнать, как они проникают в город, или куда увозят украденное оружие… черт, да он мог прослушивать разговоры других таких же шпионов. Я уверена, что он сейчас такой спокойный там сидит, потому что у него есть план Б и дофига важной информации для торга.       Я выпалила всё как есть и сейчас смотрю на Эрика в ожидании хоть какой-то реакции. Но он просто издевается надо мной. — Интересная теория, — Эрик складывает руки на груди и ещё выше задирает подбородок. — И всё это ты сочинила, когда нашла на какой-то крышке его отпечатки, которые он, между прочим, объяснил. — Да не в отпечатках дело! Я просто знаю, как он работает. Я знаю, как он делает раскладку элементов на подложке. Я знаю, под каким углом он срезает оплетку. Я знаю, что у него есть специальный ножик для зачистки проводов. Ты Клауса даже не обыскал, а я могу поспорить, этот ножик и сейчас у него в кармане лежит. Я столько за ним наблюдала, и, по правде сказать, Клаус очень многому меня научил. Свою первую релейную схему я собрала под его присмотром. Да он мне, можно сказать, учителем был. Кем бы я была, если бы не узнала его почерк. — О, может, ты как раз узнала… по-че-рк. И теперь выгораживаешь настоящего предателя, подставляя этого бедного старикашку?       Что?! Мне понадобилось время, чтобы понять, что сказал Эрик. Хуже всего другое — если отбросить в сторону все сопли и лирику, это очень даже справедливое предположение. — Ты действительно думаешь, что я могла бы так поступить? — Я не исключаю возможности.       В его голосе столько льда, что я с трудом подавила желание закутаться в свою куртку. Он никогда так не разговаривал со мной. Именно сейчас, когда его поддержка необходима мне, как воздух, он отвернулся от меня. Хотя, о чём это я? Я отвернулась от него раньше, две недели назад, когда принялась обвинять его во всех смертных грехах, даже не попытавшись разобраться. После такого он вряд ли будет верить мне на слово. — Хреново, когда тебе не доверяют, правда? — уголки его губ на секунду дернулись в подобии ухмылки.       Мне хочется заорать в голос. Бля, да я уже всё поняла! Я поступила по-свински, даже хуже, чем по-свински. Что ещё я должна сказать, чтобы Эрик понял, как я об этом жалею. — Ну, прости, пожалуйста, — чтобы взглянуть ему в глаза, мне приходится собрать в кулак всё свое мужество. — Я знаю, что обидела тебя. Я должна была поговорить с тобой и во всём разобраться, прежде чем обвинять. Я виновата, и ты, конечно же, можешь наказать меня… Но не надо наказывать так. Эрик, пожалуйста, поверь мне.       Снова молчание, снова ледяной взгляд и будто бы застывшее время…       Эрик возвращается обратно в «допросную», не сказав мне ни слова. Я провожаю взглядом его удаляющуюся спину и гадаю, что же он решил. Неизвестность убивает меня. Только взявшись за дверную ручку, он слегка поворачивает голову и бросает через плечо. — Тебе лучше остаться здесь.       Я смотрю на приоткрытую дверь, за которой только что исчез Эрик. Что всё это значит? Он устал от меня или не хочет, чтобы я присутствовала при дальнейшем разговоре? Не знаю, что такого ужасного он может сделать, но оставаться в одиночестве в пустом коридоре хуже в сотни раз. Я всё-таки лидер и прятаться не стану. Я быстро подхожу к чёртовой двери и слышу тихий и ласковый голос. — Ну что ж, продолжим разговор…       А следом звук удара и полный отчаяния крик.       После перерыва в комнату вернулся совсем другой человек. Эрик больше не улыбался и не задавал вопросов. Первый удар пришелся Клаусу в челюсть — я удивилась, что тонкая шея не сломалась подобно сухой ветке, когда эрудит дёрнул головой. Вторым ударом Эрик сломал ему нос. Клаус готов был выложить всё, увидев на глянцевой столешнице первые капли крови, но Эрик его не слушал и не останавливался. Только когда у Клауса не осталось сил, чтобы кричать, Эрик наконец заговорил.       На Клауса страшно смотреть — Эрик сделал из него отбивную и даже дыхание не сбил. Седые волосы, обычно аккуратно зачесанные назад, сейчас взлохмачены и перепачканы кровью. Клаус напоминает карикатурного адского клоуна в красном парике и бесформенной маске, отдаленно напоминающей человеческое лицо. Его заплывшие глаза превратились в узкие щелочки, нос свернут набок, а на стол капает непонятная красная жидкость, состоящая из крови, слюны и, наверное, слёз.       Клаус сидит неподвижно, не отрывая взгляда от своих переломанных пальцев. Его руки похожи на латексные перчатки, которые кто-то измазал красной краской, скомкал и бросил на стол. Похоже, ни одной целой кости там не осталось. Такими пальцами бомбу уже не соберешь, даже чеку из гранаты не выдернуть. Но это неважно. Клауса казнят раньше, чем срастутся переломы.       Эрик наносил удары выверенно и со знанием дела. Он периодически давал Клаусу передохнуть и прийти в себя, следил чтобы хлипкий эрудит постоянно находился в сознании и не вырубился от шока или инфаркта. В глазах Эрика я не видела ожидаемого гнева, презрения или извращенного удовлетворения — он был спокойным и хладнокровным, как будто до сих пор сидел за столом и болтал ни о чём. Теперь я понимаю, зачем он столько времени потратил на бесполезные разговоры. Эрик запомнил каждое слово, чтобы позже тяжелыми и точными ударами вернуть Клаусу его самоуверенную ложь. Клаус больше не пытался выкручиваться. Несмотря на боль, он отвечал громко, чётко и правдиво, чтобы Эрику, не дай Бог, переспрашивать не пришлось.       Во время «допроса» я стояла у двери и удивлялась собственной реакции на происходящее. Я боялась, что от вида крови меня начнет мутить, а звук ломающихся костей приведет меня в ужас. Но ничего подобного не было. Мне не хотелось отвернуться или зажмуриться, я даже не пыталась остановить Эрика. Я поняла, что не испытываю сочувствия к Клаусу, потому что всё это он заслужил. Он никого не жалел, когда обучал фанатиков-изгоев или собирал для них смертоносные взрывные устройства. Может быть бомба, убившая Барнса, тоже его рук дело. Нет, черт возьми, я не собираюсь жалеть предателя. — У тебя есть к нему вопросы?       Эрик спросил всё, что хотел, но последний, на мой взгляд, самый закономерный вопрос так и не задал. Были ли у Клауса сообщники внутри лаборатории? Знаю, Эрик хочет, чтобы этот вопрос задала я. Но я не могу. Меня в дрожь бросает от мысли, что на месте Клауса может сидеть мой отец и какой-нибудь лихач, возможно, даже Эрик будет вот так его допрашивать.       Эрик стоит, опершись бедром о столешницу, и поигрывает ножиком, еще недавно лежащим в кармане у Клауса. Нахмурив брови, он внимательно смотрит на меня и быстро понимает, что так ничего и не дождется. — У тебя были сообщники в лаборатории?       Заплывшие глаза Клауса сверкнули хищным блеском, а губы дрогнули в кривой усмешке. Он находит взглядом меня и держит паузу, понимая, что значит каждая секунда его молчания. Последний шанс отомстить мне или поторговаться. А может, его просто греет мысль, что он может утащить с собой на дно ещё кого-нибудь. У меня начинает кружиться голова от недостатка кислорода — пока я ждала ответа, не сделала ни одного вдоха. Наше безмолвное противостояние прерывает Эрик. Уперев здоровенные окровавленные кулаки в стол, он нависает над Клаусом. — Я не слышу ответа.       Под уничтожающим взглядом Эрика Клаус сник окончательно. Понимает, что надеяться больше не на что. Быстрая и легкая смерть — это подарок, которого от самого молодого и опасного лидера Бесстрашия он не дождется. — Нет, твои родители к этому не причастны, — глядя мне прямо в глаза, прошипел Клаус.       Мой шумный выдох разносится эхом по всей комнате. Ну, слава Богу, он невиновен. Оба невиновны. — Хочешь ещё что-нибудь спросить?       Нет, не хочу. Единственное, чего я хочу, это убраться отсюда подальше. Вернуться в Бесстрашие, в лидерскую квартиру, в его постель… и не вылезать оттуда неделю. Я даже думать не хочу, что пока я бегала от Эрика по всей фракции, он мог кого-нибудь себе найти.       Подхожу к Эрику и протягиваю ему бумажную салфетку. Смотрю, как по его руке стекает кровь, вдоль вздувшихся вен и дальше, вниз до кончиков пальцев. Строгие чернильные лабиринты, плавно переходящие в извилистые красные дорожки. Эрику стоило бы сделать именно такую татуировку. Это было бы честно и очень символично. — Я не хотел, чтобы ты это видела, — кажется, Эрик неверно истолковал мой пристальный взгляд. Не могу объяснить, что чувствую в данный момент, но я точно не напугана и не разочарована. Думаю, мне стоит поблагодарить Эрика за то, что я только сейчас увидела, каким жестоким он может быть. Он меня оберегал, заботился обо мне и за это нужно сказать… — Спасибо.       Я касаюсь его пальцев своими, веду вдоль неровных красных линий, стирая кровь с его кожи. Он решил, что после увиденного я буду смотреть на него по-другому? Как на монстра? Напрасно. Я ведь не какой-нибудь укуренный одуванчик из Дружелюбия. Я знаю, чем порой приходится заниматься бесстрашным. К тому же, я бы ещё подумала, кого именно стоит называть настоящим монстром. Того, кто собирался лишить жизни сотни невинных людей, или того, кто допрашивал преступника, желая предотвратить новые жертвы.       Я поднимаюсь на носочки и легко целую Эрика в уголок губ. — Поехали отсюда.